Волк и корона крови (ЛП), стр. 72
И я стану тем, кто будет держать клинок, который покончит с ней. Я должен быть им. Потому что всё иное стало бы предательством.
Тяжело сглатываю.
— Ты так думаешь?
— Да, — она целует меня, мягко и пытливо. — Стану самым веселым, что у тебя когда-либо было.
Может, она — мое наказание. Моя гамартия45, как сказали бы вартенцы, — фатальный изъян, который станет моей погибелью. Цена, которую плачу за все свои грехи.
— Ты спрашивала меня, было ли это лишь Этерией, — говорю, перекатывая нас так, что оказываюсь сверху. Заключая ее в клетку под собой, крылья распахнуты. — Результатом небесного вмешательства и биологического императива.
— И? — ее пальцы выводят узоры на моей груди, прямо над громыхающим сердцем.
— Я бы жаждал тебя в любой из жизней. Через каждую вечность. Любая версия меня хотела бы любую версию тебя, живи хоть один день, хоть десять тысяч лет, — шепчу в ее губы. — И будь проклят, с тобой так хорошо.
Мне интересно, будет ли она чувствовать мои прикосновения днями. Будет ли ныть ее тело от воспоминания о нас. Останутся ли синяки, что я поставил на ее теле, — напоминание о том, кто мы есть. Обо всех тех святотатственных, жестоких вещах, что мы делали.
Я буду твоим любимым воспоминанием.
Нет, думаю я, целуя ее. Ты будешь самым жестоким.
Тысяча голосов Отмеченных проносится сквозь меня, разом выкрикивая свои чувства.
Любовь. Ненависть. Нужда. Их нытье никогда не прекращается. Каждый мой вздох затягивает еще больше хаоса в легкие. Я вдыхаю — и они здесь. Выдыхаю — они всё еще здесь.
Это невыносимо.
Тем временем трахаю придворных уже тридцать пять часов подряд, пока Этерия прожигает кровь. Предпочел бы глотать битое стекло, чем зачать дитя с любой из них, но мои желания не имеют значения.
Потому что сам Мир орет на меня.
Три столетия минуло с первого гона после Пожирания, и с тех пор стало лишь хуже. Тогда Сциллари шептала и давала мягкий толчок. А теперь? Она воет и сталкивает богов друг с другом, как бешеных зверей, каждые сто лет.
Но так не будет продолжаться вечно, осталось слишком мало демисов, способных вознестись и заменить Вечных, потерянных в войне. Магический дефицит оставляет мир уязвимым и нестабильным. Если у нас не появится больше потенциальных Вечных в ближайшее время, Этерия будет наступать каждый проклятый год.
Неудобно ерзаю на троне. Член тверд, и всё, чего хочу, — кусать, рвать и трахать, пока от меня ничего не останется. Может, просто пойти к самой глубокой расселине Астерии? Посмотреть, сможет ли даже это бессмертное тело пережить падение. Потому что между гоном, удержанием Покрова и голосами…
Я долго не продержусь.
— Ваше Величество?
Опускаю взгляд туда, где у подножия помоста стоит на коленях придворная — еще одно лицо, которое не вспомню завтра. Видел сотни точно таких же.
Через некоторое время они сливаются воедино. Хорошенькие куколки с хрупкими костями — то, что можно использовать и выбросить. Всего лишь сосуды, чтобы излить мое безумие.
— Раздевайся, — хриплю я. — Жди меня. Пять минут.
Она нужна мне прямо сейчас. Нужно вбиться в нее и заставить плакать, обескровить, пока голод не утихнет. Но мне нужно, чтобы она подождала. Нужно знать, что я всё еще могу сказать себе «нет». Что не полностью лишился рассудка.
Пять минут. Триста секунд до того, как на несколько мгновений смогу забыть все жизни, привязанные к моей. Потребности, которые не являются моими собственными. Заглушу их, похороню себя в сексе, пока не смогу думать или чувствовать что-то еще, кроме животной потребности.
Слышу, как она раздевается, — мягкий шелест ткани, крошечные нервные вздохи, которые девушка пытается скрыть.
Ждать. Шестьдесят секунд.
Ждать. Сто секунд.
Ждать…
Двери покоев распахиваются. Входит Бастьен, теневые крылья развеваются, лицо отстраненное и нечитаемое.
— Клинок, — произношу, выпрямляясь. — У тебя есть новости?
Он наклоняет голову, в том, как напряжены его плечи сквозит что-то, что мне совершенно не нравится.
— Труп принцессы всё еще не обнаружен. Не ощущаю его нигде в Вартене.
На дезориентирующую секунду перекрученные нити Покрова сжимаются вокруг груди, сдавливая всё сильнее, пока не начинает казаться, что ребра проломятся внутрь. Дефицит Хеллевига оставил брешь в магии завесы, из за которой я всё еще сжигаю себя заживо, чтобы удержать Покров целым, — и всё это из-за проклятой паствы принцессы.
— Насколько это может быть трудно, — выдавливаю сквозь зубы, — найти одного мертвого человека? Я пометил ее. Почувствовал, как связь оборвалась, когда она умерла. Моя сила оставляет следы, Бастьен. Ты должен быть в состоянии отследить их с завязанными глазами, — поднимаю руку к виску, пытаясь размять боль. — Было что-то еще? Или ты просто пришел сказать, что не можешь выполнять свою работу?
Он не отвечает. Вместо этого его внимание скользит к дальней стене, где ждет обнаженная придворная, — кожа раскраснелась, волосы рассыпались по плечам. Его ноздри раздуваются. Тени вьются вокруг сапог.
Я почти улыбаюсь. Может, мы и Вечные, но не выше слабостей плоти.
— Спусти меня с поводка, — говорит он холодно и ровно, всё еще глядя на полубогиню.
Я изучаю его лицо. Эти черные глаза, что вмещают галактики. Теневые крылья, что никогда не успокаиваются до конца. Бастьен без ограничений — не оружие, которым ты управляешь. Он — стихийное бедствие, которое направляешь в нужную сторону и надеешься выжить.
— Найди другой способ справиться с гоном, — дарю ему скупую улыбку. — Сделай это по старинке и вытрахай его, как и все мы. Или используй руку, если тебя всё еще слишком тошнит от мысли позволить кому-то прикоснуться к себе.
Удар ниже пояса. Вижу, как он попадает в цель.
Желвак на его челюсти дергается.
— Это не вариант. Семнадцать часов.
Поднимаюсь на ноги, молнии пляшут на кончиках пальцев.
— Семнадцать часов, — тихо повторяю я. — Как те двенадцать, что ты взял в прошлом столетии и которые оставили от западного побережья Вартены дымящийся кратер? — сокращаю расстояние между нами. — Откуда мне знать, что ты снова не сорвешься и не обернешься против моих Отмеченных?
— Я всё просчитал.
— К черту твои расчеты. Когда гоновая лихорадка возьмет верх и ударит жажда крови, твои вычисления не будут значить ни хрена. Попробуй снова.
— Я смогу отследить труп девчонки используя полную силу.
Моя ярость замирает. А вот это интересно.
Пропавший труп Бриони Девалиант становится проблемой. А от проблем моя голова болит еще сильнее, чем обычно. Мне нужно, чтобы Хеллевиг был послушен, но не могу этого добиться, если они будут продолжать рыдать по ее останкам.
— Пятнадцать часов, — сжимаю его подбородок пальцами, и от моего прикосновения он замирет. Я знаю, он это ненавидит. — Даже добавлю деревню клятвопреступников, которую ты сможешь разорвать на части. Считай это подарком, — моя хватка крепнет. — Но не приближайся к моим Отмеченным снова. Ты ведь помнишь, где оказался в прошлый раз, не так ли, Клинок?
Чувствую это крошечное напряжение в его челюсти. То, что говорит мне: он бы с радостью позволил своим теням разорвать меня на части.
— Вся та грязь, что давила вниз, — шепчу, губы близко к его уху. — Тьма настолько полная, что забываешь, как выглядит свет. Двенадцать лет погребения заживо было мягким наказанием за нарушение Соглашений. Есть причина, по которой боги, желающие умереть, умоляют быть лишенными сущности и погребенными под миром. Они хотят спать. Но ты не спал, не так ли? Представь целое столетие с одними лишь нашими мертвыми в компании.
Его пульс учащается под моими пальцами. Единственное, что его выдает.
— Я сам пережил это когда-то, знаешь ли. Когда был намного моложе, чем ты сейчас, и еще полубогом. Мои кости были такими хрупкими. Другие наказания отца были слишком суровы для наглядного урока, так что, когда я говорю тебе, что могло быть хуже, имею именно это в виду. Сомневаюсь, что провел хоть толику времени из первой тысячи лет своего существования, не наказанный за какой-нибудь проступок — реальный или вымышленный. Представь вес камней, сокрушающих легкие, почву, заполняющую рот, когда ты наконец сломался настолько, чтобы закричать, — провожу большим пальцем по линии его челюсти. — Твои пальцы кровавые и сломанные, карабкающиеся вверх сквозь камень и грязь, дюйм за дюймом. Никогда не зная, достигнешь ли ты воздуха. Не зная, не похоронил ли он тебя слишком глубоко в этот раз. Ты помнишь, каково это было — сходить с ума там, внизу? Потому что я помню.