Волк и корона крови (ЛП), стр. 71

— Давай же, — говорит она между задыхающимися вздохами. — Я знаю, ты можешь трахать меня лучше.

Руки сжимаются на ее бедрах.

— Хочешь жестче?

— Так жестко, как только можешь. Сделай так, чтобы я чувствовала это днями.

Где-то в глубине души знаю, что должен остановиться, пока не перешел все границы спасения. Я мог бы полюбить ее. Мог бы позволить ей вскрыть мою грудную клетку и сомкнуть пальцы на том бесформенном комке, что зову сердцем, и держать его нежно. Перебирать шрамы, пока не нащупает то, что стоит спасти.

Но она не найдет там ничего. Потому что всё, за что стоило бы держаться, выжгли из меня давным-давно. Поэтому вместо этого дам ей всё остальное.

Трахаю ее жестче. Злее. Хочу, чтобы ей было больно ради меня. Зубы находят грудь, ребра, живот. Помечая, клеймя формой моей нужды. Преследую наше взаимное разрушение, пока всё не сужается до экстаза и боли.

— Эвандер, — выдыхает она.

— Скажи это снова, — вбиваю каждое слово грязным толчком. Закидываю ее ноги выше на талию, попадая в то место, что заставляет ее дрожать. — Я хочу это слышать.

— Эвандер.

— Громче. Кричи для меня.

— Эвандер! — ее ногти пускают кровь на моей коже. — Блядь, вот так, не останавливайся!

— Что бы подумали жители Лусени, — хриплю ей в ухо, не сбавляя темпа, — если бы увидели, как их принцесса умоляет Бога хорошенько трахнуть ее?

Она всхлипывает, когда проскальзываю рукой между нами. Обводя клитор, толкая ее выше.

— Думаешь, они бы всё еще кланялись, если бы знали? — задыхаюсь я. — Если бы увидели отметины на твоих бедрах? То, как ты разлетелась на куски для меня? Что их совершенная, чистая Принцесса Крови хотела этого так сильно, что позволила перегнуть ее, уложить, искусать, поставить синяки. Позволила осквернить каждый, блядь, дюйм ее тела. Что ее киска становится мокрой для меня еще до того, как я ее касаюсь. Давай, скажи мне. Что бы они подумали?

Ее ногти впиваются в мои плечи. Она не отвечает.

— Тебе вообще не всё равно? — давлю я.

— Нет, — она смыкает лодыжки вокруг меня, чтобы втянуть глубже. — Они не обращались со мной так, будто я настоящая.

Она права. Потому что женщина, извивающаяся подо мной, — не та, что стояла перед своими подданными с этой пустой улыбкой. Эта Бриони — дикая и требовательная — та, что берет то, что хочет.

Она — свирепое создание, требующее больше, жестче, прямо сейчас.

— Знаешь, что я думаю? — нахожу безжалостный ритм, от которого она задыхается с каждым толчком. — Думаю, они во всем ошибались. Тебе никогда не нужна была защита. Тебе нужно это. Быть испачканной. Оттраханной до беспамятства. Тебе нужно выкрикивать мое имя.

Она прикусывает губу. Бриони близко. Чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня.

— Ты не принадлежишь пьедесталу, — выдавливаю между вздохами. — Принадлежишь этому месту, здесь и сейчас. Выебанная под звездами. В дикости. В темноте. Со мной.

Хватаю ее бедро и закидываю выше, наблюдая, как рот приоткрывается, когда я попадаю в то идеальное место внутри. Нож врезается чуть глубже. Разрядка витает уже совсем рядом, вены нагреваются. Искры потрескивают на коже. Мои крылья загораются, пламя лижет перья.

Бриони сильнее сжимает мое плечо.

— Эвандер!

Она кончает со сдавленным криком, тело выгибается и отрывается от земли. Клинок соскальзывает, прорезая жгучие линии на горле, — боль делает всё острее. Ярче. Кровь стекает по груди, разбрызгиваясь на ее бледную кожу.

Я никогда не видел полотна прекраснее.

Следую за ней через край. Руки сжимают Бриони крепко, пока изливаюсь в нее, толкаясь неглубоко. Магия вырывается наружу и врезается в землю вокруг нас. Взрывная волна пламени сжигает траву под нами.

Затем наступает полная тишина. Только наше дыхание, стон ветвей вокруг и треск огня.

Осторожно вынимаю клинок из ослабевших пальцев Бриони и отбрасываю его в сторону, чтобы поднять ее на руки. Она издает тихий, довольный звук. И только потом замечает, что случилось вокруг.

— Ты подпалил свой сад, — говорит она со смехом.

Усмехаюсь, осматривая ущерб.

— Розы пощадил.

Ее губы скользят по моей шее, прямо по тонким линиям, где она пометила меня. Наше дыхание тяжелое, пока несу ее внутрь.

— Никак не решу, — наконец произносит она, — поцелую тебя или убью, когда всё это кончится.

— Пока ты последнее, что я вижу в этом ебнутом вечном существовании, мне, в общем-то, плевать, что ты выберешь.

Проходя мимо двери с обсидиановой печатью, протягиваю руку и касаюсь пальцами резьбы в привычном ритуале — действии, столь же въевшемся под кожу, как инстинкт схватиться за оружие при угрозе.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что за этой дверью? — спрашивает она.

Моя челюсть сжимается.

— Нет.

— Кровавые трофеи? Банки с потрохами? — она прощупывает, ищет слабые места. Прорехи в доспехах, в которые можно запустить пальцы и раздвинуть.

Я не улыбаюсь, даже чтобы поддержать хрупкую иллюзию нежности. Это место для меня так же священно, как и сам этот мир.

— Эта комната не обсуждается.

Готовлюсь к тому, что она начнет спорить. Выпытывать, копать и вынюхивать, как всегда делает.

Но Бриони просто… успокаивается. Она кладет щеку мне на плечо и небрежно обвивает руками шею — жест такой простой и милый, что моя грудь раскалывается и распахивается настежь.

Я убивал армии, не моргнув глазом. Пытал врагов, заканчивал кровные линии и сравнивал королевства с землей и пеплом. Но это? Вот что уничтожает. Этот жест доверия. Мягкости.

Две вещи, которых я, черт возьми, точно не заслуживаю.

И именно поэтому она никогда не должна узнать, что в той комнате, думаю я, проталкиваясь плечом в спальню. Все мертвые вещи там — только для меня, — они и есть настоящий кинжал между нами.

Она больше никогда не посмотрит на нас по-прежнему.

Нежно укладываю Бриони на простыни. Синяки покрывают ее кожу, яркие пятна распускаются на груди, животе, ногах. Мои отметины.

Моя.

Провожу костяшками по следу укуса на внутренней стороне бедра.

— Могу исцелить их, если хочешь.

Но лучше бы вылизал их, — не говорю я.

— Поношу их еще немного, — решает Бриони с тайной улыбкой, томно потягиваясь. — Я их заслужила.

На мгновение представляю, как удерживаю ее вот так — раскинувшейся в моей постели. Хорошо оттраханной и удовлетворенной, — моя собственность неоспорима.

— Осторожно, — бормочет она, устремив глаза на мое лицо. — Ты снова это делаешь.

— Что делаю?

— Строишь козни.

Устраиваюсь в постели рядом с ней и затаскиваю на себя, постанывая, когда она опускается прямо на мой член. Туда, где ей и место. Гоновая лихорадка снова пробуждается, требуя большего.

— Просто наслаждаюсь тобой, пока могу, — беру Бриони за бедра и направляю вниз, содрогаясь, когда проскальзываю в нее. — И этой киской тоже.

— Полагаю, тебе лучше извлечь из этого максимум, — говорит она, медленно двигаясь на мне, растягивая удовольствие. — Это временно.

— Да, у демисов есть такая поговорка о смертных девушках.

— Какая поговорка?

Впиваюсь пальцами в ее кожу, задавая темп, поднимая и опуская ее на своем члене.

— «Не навсегда, а лишь для веселья».

Рама кровати скрипит, когда она скачет на мне быстрее.

— Знаешь, что люди говорят о богах? — она кусает мочку моего уха, и я едва не кончаю прямо в этот момент. — Что они трахнут тебя, а потом забудут. Но я не позволю тебе забыть.

— О, правда?

— Именно. Когда ты приведешь кого-то другого в свою постель через пятьдесят, или сто, или тысячу лет, всё, что ты увидишь, — это я. Мое лицо, когда закроешь глаза. Мой вкус, когда будешь целовать ее. Мой голос, когда будешь внутри нее. Я разрушу тебя для всех остальных, — она покачивает бедрами в медленном трении, от которого искры летят из глаз. — Стану твоим любимым воспоминанием.

Что-то в моей груди сжимается. Не могу отвести взгляд от этой хрупкой смертной женщины, которая внедрилась мне под кожу. Потому что она права — мне придется принять мир, в котором Бриони Девалиант больше не существует.