Волк и корона крови (ЛП), стр. 65

Но затем Девалиант опускает подбородок в кивке.

Требуются все остатки моего самообладания, чтобы захлопнуть дверь. Задыхаясь, приваливаюсь к ней спиной, запрокидываю голову и просто дышу, и дышу, и дышу. Пытаюсь выцарапать обратно хоть какое-то подобие здравомыслия и рассудка.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Не могу оставаться в этой комнате ни секундой дольше.

Волк велел запереться здесь — сколько, день назад? Больше? Не ела с тех пор, как Амара унесла меня в Целестис, и перепробовала все отвлечения, какие только могла придумать. Брала в руки книги и отбрасывала их в сторону. Пыталась спать. Смотрела, как свет танцует на потолке.

Ничего не помогает.

Прижав ухо к двери, напряженно вслушиваюсь, но с той стороны лишь тишина. Такая, жутковатая, что оседает в старых местах по ночам. Насколько мне известно, гоновая лихорадка могла загнать Волка на другой конец башни — так далеко от меня, как только возможно.

Желудок урчит — теперь настойчиво. Если он думает, что я проведу три дня здесь, умирая от истощения, Волк выжил из ума.

Отпираю дверь и осторожно открываю ее. Петли издают стон, и я замираю, пульс учащается. Ничего. Тогда спешу вниз, на кухню.

Стол завален наполовину приготовленной, брошенной едой. Блюда с сыром, чаши с яблоками и грушами, хлеб. Быстро разделываюсь сперва с сыром и хлебом, затем хватаю овсяную лепешку, густо намазываю ягодным вареньем и поглощаю. Облизываю каждый палец начисто — такая рассеянная, что забываю, почему не следовало здесь находиться.

Пока тихий стон не разбивает тишину.

Медленно оборачиваюсь. И там, заполняя дверной проем, стоит очень крупный, очень прекрасный, очень обнаженный, очень возбужденный бог.

Черные волосы Волка спутаны вокруг лица. Он вцепляется в дверную раму, тяжело дыша. Не могу не впитывать зрелище — голый, мускулистый торс, линии живота, дразнящая очерченность мускулов, обрамляющих бедра. Эти притягательные V-образные линии, что ведут мой взгляд вниз.

О. О боже.

— Глаза выше, Девалиант.

Жар заливает щеки, но я заставляю себя встретить его взгляд. Это не тот Волк, к которому привыкла. Не холодный, расчетливый самец с контролем ассасина. Этот Бог смертоноснее палача — обнажен до самой первобытной сути, без капли цивилизованности, способной затупить грани. Он глядит на меня, как дикий зверь в лесу.

Мужчина выглядит так, будто хочет сожрать меня живьем.

И выглядит так, будто мог бы этим насладиться.

Каким-то чудом я обретаю дар речи.

— Ты выглядишь потрепанным, Волк. Проблемы со сном?

Мускул на его челюсти дергается — единственный знак, что он услышал меня. Что он вообще здесь.

— Какая часть «сиди в своей гребаной комнате» была неясна? — его пальцы сгибаются на дверной раме, будто он борется с желанием схватить меня.

— Даже заключенных кормят, — возражаю. — Я умирала с голоду.

Отступаю на шаг, когда Волк придвигается ближе.

— Хочешь поговорить о голоде? О настоящем истощении? — он запирает меня в клетку у стола, ладони распластаны по обе стороны от бедер. — Я провел в своей комнате последние шестнадцать часов в компании лишь своей руки, твоего запаха и самых порочных фантазий.

Резко вдыхаю. Образы затапливают сознание. Волк, нагой и блестящий от пота, ласкающий свой крупный член быстрыми, жадными движениями. Стонет мое имя, когда находит разрядку.

— Ты не представляешь, сколько раз воображал, как трахаю тебя, — продолжает он безжалостно. Ладонь скользит вверх по моему боку, к изгибу груди. — Распростертую подо мной. Перегнутую через стол. Прикованную к стене, с членом, глубоко погруженным в тебя. Вся эта башня пропитана твоим запахом, и это сводит меня с гребаного ума. Не могу думать ни о чем, кроме скребущего отчаяния — взять тебя. Вот что такое голод, Девалиант.

Его ладонь обхватывает мой затылок, и какой-то давно погребенный инстинкт визжит: обмякни, беги, сделай что угодно, только не стой здесь и не позволяй ему подносить зубы так близко ко всем уязвимым частям. Потому что Волк — это оружие, и я видела, на что способны эти жестокие руки.

Знаю с ослепительной уверенностью: он хочет брать, и брать, и брать, пока ничего не останется.

И, возможно, я хочу, чтобы он это сделал.

Голова Волка опускается, чувствую тягу его раздвинутых губ. Он зарывается носом в мою шею, издавая низкий, голодный звук, пока вдыхает. Обнюхивает, как дикое существо, которым и является.

— Вот что сейчас произойдет, — произносит он. — Ты пойдешь назад. Медленно. Смотри на меня, никаких резких движений. Не беги и никогда не поворачивайся ко мне спиной — иначе инстинкт преследования станет невозможно игнорировать.

Меня пробирает дрожь.

— И не смей, — бормочет он, — открывать мне это прелестное горло снова, если не хочешь, чтобы я укусил.

В тишине — лишь шорох нашего дыхания. И с каждым общим выдохом вызревает одна-единственная истина.

Он хочет меня. Не в каком-то отвлеченном смысле, а с той яростной потребностью, что заставляет существ рвать друг друга на части. Это написано в каждой линии его тела, в неровном подъеме и спаде его груди, в стиснутых кулаках. В Целестисе он назвал меня своей.

Я здесь та, у кого власть. Я.

— А что бы ты сделал? — спрашиваю, потянувшись за спину к горшочку с медом. — Если бы подставила горло и взмолилась о твоих зубах?

Погружаю пальцы в липко-сладкий сироп. Медленно, так медленно, позволяя ему отследить это движение. Низкое рычание срывается с губ, когда подношу ладонь к лицу и провожу языком по пальцам — долгим, неторопливым движением.

Возбужденными богами, как меня предупреждали, управляют исключительно их самые примитивные желания. Инферно, поглощающее и испепеляющее всё, что достаточно глупо, чтобы встать у него на пути.

Но ничего не могу поделать с этим желанием разрушать.

— Что, — выдавливает он, — ты делаешь, безрассудное ты создание?

Смакую последние капли меда, удерживая его взгляд.

— Ход. Контрход. Разве не в этом наша игра? Я просто вживаюсь в роль твоего развлечения.

— Слушай меня очень внимательно, — произносит он, наклоняясь ближе. — Я не хороший самец. И тебе нужно понять это, прежде чем сделаешь что-то, о чем пожалеешь. Продолжишь провоцировать — и я припечатаю тебя к полу и погублю.

Почти уверена, что он это сделает. Что распластает меня и сожрет. И я бы позволила ему. Позволила бы трахать меня, кусать, трогать повсюду руками и делать всё, что он хочет.

Волк зажмуривается с мягким стоном.

— На тебе ничего нет под этой сорочкой, да?

Судорожно вдыхаю.

— Как ты…

— Гон выкручивает всё до предела. Так что какие бы грязные вещи ты себе ни воображала — прекрати. Потому что чую, насколько ты мокрая, и это делает чертовски трудным — помнить о всех причинах, по которым я не должен перегнуть тебя прямо сейчас через этот стол и взять то, что ты так очевидно предлагаешь.

Усади меня на стол, — хочется сказать, — и возьми.

Он отступает на шаг и проводит ладонью по лицу.

— Это редкий миг сдержанности, о котором совершенно точно пожалею. Тащи свою задницу в комнату, и я позволю тебе уйти целой и невредимой.

Волк на грани срыва. Едва взнузданный и вибрирующий потребностью броситься. Заявить права, завоевать и поглотить.

Проскальзываю мимо него, стараясь не задеть расправленное крыло, пока направляюсь к арке. Не свожу с него глаз, как он и велел, ни разу не поворачиваясь к спиной.

Но когда достигаю двери, что-то во мне сжимается. Бунтует. Потому что, глядя на этого бога, который изо всех сил борется ради самоконтроля, осознаю: я не хочу осторожного. Не хочу контролируемого. Устала быть маленькой, и безмолвной, устала красться на цыпочках по миру, который лишь стремился меня уничтожить.

Поэтому обнажаю зубы в усмешке. Зрачки Волка расширяются, его самоконтроль изнашивается еще на дюйм.