Волк и корона крови (ЛП), стр. 47
— Довольна? — спрашивает он.
— Сойдет.
— «Сойдет», значит? Целые королевства сравнивали с землей ради такой стали. Может, проявишь хоть немного признательности.
Не могу сказать, серьезен ли он или пытается вывести меня из себя. С ним невозможно угадать.
Тянусь к клинкам, но он вдруг оказывается у меня за спиной, запах вторгается в мои чувства. Мешая сосредоточиться на чем-либо, кроме него.
— Хочешь узнать секрет? — спрашивает Волк, выхватывая кинжал из ножен.
Он приставляет лезвие над моей ключицей. Не надавливая. Сталь просто покоится там, как обещание. Угроза.
— Первый порез всегда особенный. Эти клинки древние. Они пробовали королей и воинов. Полководцев и воров, — его свободная ладонь скользит вверх, сжимая мою челюсть и запрокидывая голову назад. — Они помнят каждую каплю крови, что когда-либо крестила их.
Мое дыхание учащается.
— Вот как?
Чувствую его улыбку на своей шее — голодную и острую.
— О, да. Они помнят всё.
Внезапная яркая вспышка боли — он режет лезвием поперек моей груди. Губы приоткрываются на вздохе. Прежде чем успеваю осознать происходящее, он наклоняется и…
Язык проходится по неглубокому порезу.
Из меня вырывается хныканье, Волк отвечает стоном, вбирая струйку крови. Он завершает свое пиршество нежным поцелуем.
— Уже несколько недель хочу попробовать тебя на вкус, — бормочет он. — С тех пор, как перестала со мной разговаривать. Сводила с ума, блядь.
Это не может происходить на самом деле.
Но происходит. И хуже того — я поддаюсь этому. Ему. Этой темной, извращенной свящи между нами, что слишком похожа на падение с обрыва. Ни ухватиться, ни спастись — только он, я и долгое падение на самое дно.
Когда Волк наконец отстраняется, его зрачки расширены, черный поглощает золотистые радужки. Он поднимает окровавленный кинжал и проводит языком по кромке. Смакуя каждую каплю меня.
— Как думаешь, сколько это продлится? — его голос низкий и хриплый от желания. — Еще месяц? Два? Пока мне не наскучит?
Чем интереснее ты будешь, тем дольше проживешь.
И вот так — момент разбивается вдребезги. Красная пелена затмевает зрение. С рычанием выбираюсь из его хватки и толкаю мужчину обратно в кресло. Он падает с удивленным кряхтением, эти громадные крылья широко распахиваются. Затем я выхватываю кинжал из его пальцев и полосую поперек голой груди.
Слизываю порез, прежде чем он успевает зажить.
— Теперь этот клинок запомнит и твой вкус, — шиплю, вонзая кинжал в кресло в дюйме от его головы. — И я тоже.
Мы оба тяжело дышим, груди соприкасаются. Сердца бьются друг о друга. Он свирепо глядит на меня снизу, но ладони скользят к моему заду, рывком прижимая к возбужденному члену.
— Блядь, как же я тебя ненавижу, — рычит он.
Наклоняюсь ближе, касаясь губами его уха.
— Тогда ненавидь жестче.
Его бедра дергаются, подаваясь вверх навстречу мне в медленном, грязном трении, от которого перехватывает дыхание. Я отвечаю ему, даже не задумываясь — тела впадают в ритм, такой же естественный, как насилие. Неграциозный. Безыскусный. Такой же неизбежный, как гравитация. Откидываю голову назад, когда он толкается в меня. Кресло скрипит с каждым движением, вторя рваному дыханию.
— Я ненавижу всё в тебе, — ладони блуждают по моей спине и бокам, хватая. — Ненавижу твой умный хренов рот и то, как он задает чересчур много вопросов. Ненавижу то, как ты ощущаешься в моих руках.
Лжец, — думаю я, когда он наклоняет голову и проходится языком по моему пульсу. — Тебе это нравится.
Вжимаюсь в него сильнее, в погоне за трением. Пальцы впиваются в бедра — достаточно сильно, чтобы оставить синяки и пометить меня. Представляю, как он покрывает мое тело синими, багровыми и желтыми пятнами в форме его пальцев. Представляю отпечатки его зубов. Каждая отметина стала бы свидетельством разрушающегося контроля, спрятанным под моей одеждой, словно тайны.
— Ненавижу, как ты трогаешь меня, — хрипит Волк, губы движутся к моей челюсти. — Ненавижу, что у меня встает так чертовски сильно всякий раз, когда я тебя вижу.
Это агрессивно — почти жестоко — то, как мы сталкиваемся. То, как его бедра бьются в мои, как твердый член трется о мою промежность сквозь одежду.
Но в этом есть и поэзия. В грубых звуках, что он издает, когда я оседлываю его как надо. В благоговении прикосновений, его губ, когда он покрывает поцелуями мою шею. Дыхание шепчет тайны там, где бьется мой пульс. Как темная литургия. Поклонение.
И, может быть, это безумие — отчаянный порыв предложить себя его губам и ладоням, вобрать всю его тьму. Позволить его граням порезать меня, пока оба не истечем кровью.
Плевать я хотел, умрешь ты или нет, — сказал он недели назад. Но я уж позабочусь, чтобы он меня запомнил. Вырежу себя так глубоко в его костях, что когда Волк наконец убьет, он никогда не освободится от меня.
Обхватываю ладонью его горло, сжимая, пока не чувствую, как пульс бьется о мою ладонь. Достаточно сильно, чтобы выразить мысль.
Наклонившись, позволяю губам задеть его ухо.
— Это убивает тебя, да? — шепчу я. — Желать меня?
Он каменеет подо мной.
Поймала.
— Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу, верно? — произношу, бросая его собственные слова обратно. — Знаешь, что думаю? Ты прячешься за жестокостью, потому что так легче, чем признать, что я заставляю тебя чувствовать что-то кроме ярости.
Он глумится.
— Заткнись. Ты — пустое место.
— Из-за «пустого места» ты бы не стал мерить шагами коридор перед моей дверью, потому что я с тобой не разговариваю. «Пустое место» не сводило бы тебя с ума, — вдавливаю ногти в его грудь, смакуя то, как дергаются мускулы. — Держу пари, не проходит и дня, чтобы ты не думал обо мне. Ты ненавидишь меня, потому что я у тебя под кожей, а ты всё пытаешься выковырять меня. Разваливался на куски, когда не говорила с тобой, потому что тебе это нужно, правда? Мое внимание, прикосновения… я, — снова качаю бедрами — на этот раз медленно, нарочито. Смакуя то, как его губы приоткрываются на вздохе. — Да, тебе это нужно так чертовски сильно, что ты доводишь себя до разрядки, думая обо всех способах, какими мог бы взять меня. Готова спорить, ты кончаешь с моим именем на губах и ненавидишь себя после, — провожу губами по его челюсти и выдыхаю: — Готова поспорить, желание трахнуть меня сжирает тебя. Заживо.
Медленно отстраняюсь, впитывая зрелище — Волк в моей власти, бессловесный хоть раз.
— Скажи мне, Волк, — произношу в заряженное пространство между нашими ртами. — Когда ты грезишь обо мне — эта фантазия с моей кровью на твоих ладонях? Или с твоим языком меж моих бедер?
Его пальцы впиваются в мои бедра так сильно, что наверняка оставят синяки, и на миг я думаю — может, он наконец сорвется и возьмет то, чего мы оба так отчаянно хотим.
Но я не даю ему шанса.
С последним, порочным толчком выдираю свой нож из кресла и слезаю с колен Волка. Не оглядываюсь, собирая клинки и подхватывая упавший халат.
— Пойду наслажусь моими новыми ножами. Сладких снов, — говорю с усмешкой и легким взмахом руки.
Никто не предупреждает, что править — значит быть лицедейкой39.
Кап.
Тебя могут научить всем правильным вещам на отцовских коленях — сиди прямо, думай, прежде чем говорить, доверяй инстинктам, — но притворяться целой, когда ты разваливаешься на части? Для этого нужно мастерство. Для этого нужна…
Волна набегает и затягивает тебя под воду. Чем сильнее тонешь, тем дольше умираешь. А чем дольше умираешь, тем глубже погружаешься.
Вниз.
Кап.
Тело Якоря — золото. Познаешь ему цену по тому, как с тобой обращаются у алтаря. Оракул всегда пропускает мои волосы сквозь пальцы, и ее касание нежное — до поры до времени.