Волк и корона крови (ЛП), стр. 20

— По обстоятельствам. Как долго ты планируешь это растягивать? Меня дома ждет неплохое вино.

— Хм, дельное замечание, — он швыряет тело на землю с глухим стуком. — Я оставлю его труп здесь, — говорит Алексиос, вытирая капли крови со щеки тыльной стороной ладони. — Пусть послужит напоминанием каждому, кто по глупости принимает мою сдержанность за слабость.

— Ты уверен, что есть и другие?

Его улыбка мрачна.

— Всегда найдутся те, кто готов вступить в союз с той гнилью, что ломала наших братьев и сестер и жрала их заживо, сколько бы тушек я ни оставлял на своем пути. Поэтому мы никогда не можем выказывать пощады.

Мой рот кривится в жестокой усмешке.

— Знаю.

— Да, знаешь, — бормочет Алексиос, и на мгновение в его голосе звучит нечто похоже на понимание. Как родство.

Может, поэтому он и оставил нас с Бастьеном при себе. Увидел пустоту там, где у большинства хранится совесть, и решил, что нашел идеальных убийц, преданных не из любви к нему, а потому что он единственный, кто может дать нашему горю цель.

В конце концов, Алексиос слишком хорошо знает, каково это — смотреть, как горит весь твой мир.

Он переступает через тело демиса и выхватывает муслин из моих рук.

— Последнее подношение от принцессы. Давай найдем ему достойное применение, а?

Покров пульсирует. Краски выцвели, остались лишь блеклые оттенки, пронизанные венами некротической черноты. За расползающейся тканью проглядывает Вартена. Смертный мир кажется не более чем маревом отсюда.

Чую запах застоя и медленного гниения.

— Эти повреждения. Они из-за…

— Из-за последователей культа Девалиант? — губа Алексиоса задирается, обнажая зубы. — Да.

Он простирает руку и подгибает пальцы, и кровь, кажется, поет в ответ. Она поднимается с ткани лентами, вьется по воздуху, собираясь в шар над его раскрытой ладонью. Капли танцуют, нанизанные на невидимые нити силы.

С ударным, хлестким хлопком магии Алексиос взмахивает рукой по широкой дуге. Кровь мерцающим всплеском устремляется к Покрову. Завеса колышется в месте удара, багрянец разрывает гниль. Пожирает. Очищает. Медленно вспыхивают новые чары — искрящимися жилами рубина и обсидиана.

Временная мера — струп на гноящейся ране. Но она выигрывает время.

Магия Алексиоса гаснет. Он покачивается на ногах, дрожь пробегает по телу. Даже у Вечного есть пределы.

— Ты выгораешь, — бормочу я. — Тебе нужен отдых. Если продолжишь вливать себя в Покров такими темпами…

Он издает безрадостный смешок.

— Мне нужна бутыль «Черного Угля» и хороший, жесткий трах, необязательно именно в таком порядке. Но барьер сам себя не поддержит.

Он поворачивается ко мне, угасающий свет очерчивает жесткие грани его лица. Глубокие тени залегли под глазами, и меня поражает, насколько изможденным он выглядит. Скорее похож на утомленного сражениями солдата, чем на неприкасаемого божественного властелина.

— Мое терпение к смертным на исходе, — его слова звучат сухо, безэмоционально, а именно в таком состоянии он наиболее непредсказуем. Наиболее опасен. — Вартенцы самодовольны, а я не могу бесконечно растягивать тощие подношения по Покрову всякий раз, как какая-то принцесска отвлекает идиотов на той стороне. Если уж эти бараны не в состоянии управляться сами, а Соглашения не дают вмешиваться в их правление, значит, нужно напомнить, где их место.

— Хочешь, чтобы я преподал урок клятвопреступникам?

— В такие времена жестокость — искусство. Никаких полумер, никаких чистых убийств для предателей и клятвопреступников. Когда народ становится ленив, наш долг — преподнести урок.

Я наклоняю голову набок.

— Еще приказы?

Алексиос замирает — как хищник перед броском. Медленно, нарочито он наклоняется, пока губы не зависают над моими, и я чувствую пряность его дыхания.

— Еще кое-что, — произносит он смертоносно мягко. — Не думай, что я забыл или простил тебе пренебрежение прямым приказом.

Поднимаю взгляд навстречу его.

— Непокорность — часть моего шарма.

— Ты прав, — бормочет он. — Дерзость — одно из твоих лучших качеств. Мне всегда нравилось, как этот рот втягивает тебя в неприятности.

Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.

Он целует меня не потому, что хочет.

А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.

Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.

— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?

— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.

— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.

Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.

— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.

Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.

— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?

Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.

Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.

— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.

— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?

— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.

Намеренно провоцирую. Раздражаю.

Его губы касаются мочки моего уха.

— Ты умолял ее ударить поглубже?

И немного жестче.

— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.

На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…

Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.

Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:

— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.

Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.

— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. А лжецы? Им вырывают языки.

Его хватка становится еще крепче, когда Алексиос задирает мою голову. Вторая рука проникает между моих губ и разжимает челюсть. Затем он зажимает мой язык между пальцами.

И извлекает кинжал.

Чувствую острый край турпорийской стали и расцветающую вспышку боли, когда он отрезает мой язык, а затем вкус металла и крови, пока она заливает подбородок. Боль отдаленная, приглушенная грохотом сердца и пульсирующим давлением силы короля.