Волк и корона крови (ЛП), стр. 19

— Ты не разобрался с принцессой, — говорит Алексиос.

Полагаю, короли и убийцы не тратят дыхание на любезности.

Мозг пронзает воспоминание — я в спальне Девалиант, ее бедра обхватывают мои, тело выгибается навстречу, пока она неистовствует. В этом не было притворства. Лишь чистота всей боли и ярости, выпущенных на свободу, словно она хотела поглотить мое сердце целиком.

Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный. И растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Что она, к дьяволу, знает о цене, которую я заплатил? Всего лишь обреченная жертва, несущая заслуженную кару за зверства своей семьи. Так почему я всё еще ощущаю ее вес на себе? Жар кожи?

Почему так жажду вернуться и увидеть, как будут выглядеть вся эта ненависть и гнев, когда она кончит на моем члене?

— Ты обещал мне клятвопреступницу, — произношу, возвращая внимание к божественному властелину. — Я не нашел таковой.

Алексиос поворачивается ко мне, красные глаза сияют, когда сила выстреливает и врезается в меня с такой мощью, что лязгают зубы.

— Она не истекала кровью на алтаре. Я не почувствовал, чтобы ее кровь попала в сборные желоба.

— Соглашения не гласили, что подношение должно совершаться на алтаре. Она выплатила дань на территории храма. Ergo²⁷ — не клятвопреступница. Ergo — никакого кровавого следа на моем прелестном ножичке. Твой Якорь отыскала свою лазейку на твою лазейку. Тебе бы оценить иронию.

Намеренно дразню его, когда он и так взвинчен и готов безумствовать. Но по этой тропе «тяни-толкай» — мы ходим уже много столетий, и будь проклят, если меня не пронизывает дрожь всякий раз, когда напоминаю ему, что поводок на моей шее не такой тугой, как ему кажется.

Его татуировки вспыхивают красным.

— Ты и вправду верил, что эта жалкая отговорка сработает? Даже если она не клятвопреступница, она Неотмеченная. Ничто не мешает тебе вскрыть ей глотку.

Склоняю голову набок, делая вид, что размышляю.

— Тогда нужен второй приказ, не так ли?

Воздух вокруг меняется. Электричество ползет по его коже, сине-белые искры скачут между пальцев. Вдали грохочет гром.

— Я бы советовал тебе ступать очень, очень осторожно, Волк. Если ты не подчинился мне из духа противоречия, теперь это бессмысленно, — он тянется к лоскуту ткани на земле и швыряет его в меня. — Это оставили на алтаре храма Хеллевига, и я почувствовал, как моя Метка угасла. Бриони Девалиант мертва.

Растираю окровавленный муслин в пальцах. Запах мгновенно бьет в нос — жасмин, сирень, глициния. Она. Какая-то странная, безымянная эмоция ворочается под ребрами.

— Кто ее искромсал? Дядя? Сестра? Какой-нибудь дворянин, лижущий тебе сапоги?

— Это имеет значение? Ее убийство выжгло заразу, пока та не распространилась.

Не знаю, почему меня это должно волновать. Она вжималась в мой нож и смела судить меня. Была высокомерной смертной, уверенной, что может диктовать условия божеству.

Но я дал ей обещание, а своего слова не нарушал никогда.

Любопытно, думала ли она обо мне в те последние минуты — о смерти, которую выторговала, и о боге, который не сумел исполнить уговор.

Это не должно ранить так глубоко. Я отправил на смерть бессчетное множество людей. Смазливые лица, миловидные девицы, — все они давно слились в одно пятно. Она была Девалиант, и поэтому заслуживала жестокой смерти больше, чем кого-либо другой.

Это не должно иметь значения. Не имеет значения. Я просто не люблю оставлять долги невыплаченными. Бросил ее на растерзание крысам, которые не даровали ей ту казнь, что она заслужила, вспоров меня. Ее последние вздохи принадлежали мне.

— Что-то еще? — держу голос сдержанным, скучающим. Словно мне всё равно, отдаст ли он новый приказ или пошлет к черту. — Нужно перерезать еще чьи-то глотки? Закопать тела?

— Найди то, что осталось от принцессы, — он говорит так, будто просит принести сапоги. — Моя Метка разорвалась, когда она умерла, но следы моей магии будут цепляться за нее. Бесполезный идиот, что выпотрошил ее, оказался слишком труслив, чтобы принести мне тело, — татуировки на его руках снова пульсируют, и новые молнии потрескивают между пальцами. — Хочу публичный погребальный костер для этой суки Девалиант. Все в Хеллевиге должны увидеть, как она горит, и понять, что даже Якоря не избегут моего гнева.

Что-то скручивается в груди — острое и незваное, — пока я представляю эту картину. Ее труп. Фиалковые глаза, теперь тусклые и пустые, сердце, бившееся так яростно, совершенно неподвижно. Вся эта трепещущая жизнь угасла по прихоти короля.

Моргаю, сохраняя нейтральное выражение.

— Сейчас?

— После, — он указывает на смятого демиса на земле. — Смотри, как я закончу играть с этим.

Рунический ошейник мерцает на пленнике, глифы вспыхивают, высасывая его силу. Мой брат, Бастьен, наложил на эти оковы чары, чтобы удерживать заключенных обездвиженными, пока Алексиос развлекается.

Я издаю свист.

— Должно быть, знатный узник, раз удостоился королевского приема. Что он сделал? Нассал тебе в вино?

— Предатель. Из тех, кто достаточно стар, чтобы помнить войну, — он наносит зверский пинок самцу под ребра, вызывая у того влажный хрип, — и достаточно глуп, чтобы желать ее возродить. Разведчики нашли на нем турпорийскую сталь при аресте.

Резко вскидываю голову.

— Где он ее взял?

Клинки Бастьена пропитаны уникальной сигнатурой силы. Они были его даром и наследием нашему миру — до того, как люди узнали, что поглощение нашей плоти временно передает им силу. Что наши тела — еще один ресурс, который можно разрабатывать, расчленять и пожирать. Теперь богоубийственное оружие разрешено носить лишь немногим, но на черном рынке за ним идет настоящая охота. Каждый раз, когда какому-то плототорговцу попадают в руки перья Бастьена, используют его магию, чтобы изготавливать турпорийскую сталь. Нам то и дело приходится выслеживать их.

— Я не смог выпытать из него ответы, — говорит он. — Кто-то вычистил воспоминания. Но никогда не забывай, сколько наших сородичей было в сговоре с убийцами.

Он наклоняется и вздергивает демиса за волосы.

— Может, ты забыл крики наших мертвых. Или, может, тебя бесит, что от Вечных Астерии и Найхолма только и осталась жалкая кучка. В этом дело? Верность убитому Вечному?

Полубог шевелится с клокочущим кашлем и, собирав последние крохи упрямства, плюет кровавой слюной на сапоги Алексиоса.

Долгий миг мы с Алексиосом смотрим друг на друга, и я вижу отражение собственной скорби в его глазах. Свою собственную потребность заставить человечество расплатиться за грехи. Часть меня сожалеет, что он вообще подписал Соглашения, не позволившие вырезать их всех до единого.

Думаю, он знает это. Думаю, тоже это чувствует. В точности понимает, сколь глубоко проник яд. Уродливая, симбиотическая гниль, от которой мы никогда не избавимся.

— Просто… убей меня… — произносит пленник сквозь сдавленные хрипы. — Я приму это с радостью…

— О, я убью, — говорит Алексиос. — Но сперва разорву тебя, пока не станешь пускающей слюни, обгадившейся оболочкой, — его пальцы сжимаются вокруг горла демиса. — Может, стоит приказать Волку подлечить тебя, чтобы ты оставался в сознании, когда вырежу твои потроха и скормлю их тебе же.

Молча наблюдаю за тем, как сила Алексиоса вгрызается в грудную клетку пленника и выкручивает ее. Самец издает звук — что-то среднее между криком и скулежем, — когда внутри него что-то лопается с отчетливым треском.

Король запускает свою магию еще глубже. Влажные хлопки наполняют воздух, когда внутренние органы разрываются. Кровь хлещет из раззявленного рта демиса, забрызгивая руки и лицо Алексиоса.

Он даже не морщится.

— Что думаешь, Волк? — голос Алексиоса звучит легко и непринужденно. — Хочешь стряхнуть пыль со своего целительского дара? Начать скармливать ему собственные кишки прямо сейчас или приберечь это особое удовольствие для финала?