Ладья отходит на рассвете (СИ), стр. 48
— А! Да это ж доктор! Здравствуйте, дорогой товарищ.
— Меня зовут Петров, Иван Павлович.
— Павлова… Маша!
— А я — Павлова Даша.
— Ого! Да вы сестры, что ли?
— Погодки
— То-то я и смотрю — похожи, — рассмеялся доктор. — В гости едете?
— Нет, на учебу, — смуглявая — Маша — по всему, была старшей. — В сельхозтехникум. От нашей сельхозартели. Я на агронома учусь.
— А я — на зоотехника!
— Молодцы какие! А что девчонки, не подскажете, хорошие духи в Нижнем можно купить? Но, чтоб не очень дорого. Супруге в подарок.
— Так вы ж, говорят, из Москвы? Уж там-то духов…
А девушки-то не дуры, ага!
— Хочется, знаете, чего-нибудь местного.
— Тогда саратовские берите, — посоветовала младшая, Даша. — Они хорошие и недорогие.
— А вы какими пользуетесь?
— «Ландышем»! Одни на двоих берем.
— Да вы понюхайте!
Действительно… ландыш.
Старшеклассницу Анечку доктор обнаружил в салоне. Та сидела на диванчике и читала книжку — тоненькую изрядно затертую брошюрку в яркой красно-желтой обложке с к каким-то жутким рисунком, на котором то ли кого-то резали ножом, то ли душили, то ли вешали.
— Ого! — присев рядом, Иван Павлович вскинул глаза. — Нат Пинкертон! «Красное лицо». Нравится?
— Ну, так… От нечего делать почитать можно, — девушка застенчиво улыбнулась. — Тут у богатого пивовара в Нью-Йорке похитили и убивали дочь! Представляете, страсти какие? И вот, за дело берется сам Нат Пинкертон. Привлекает подружку убитой, фальшивые драгоценности… А дальше я пока не дочитала.
— Понятно!
Девушка застенчиво улыбнулась. Узкое бледное личико, веснушки, большие круглые очки в тонкой металлической оправе, синяя блузка с бантом, светлые косички с голубыми атласными ленточками. С виду — вполне серьезная барышня.
— Я — Иван Павлович Петров, доктор.
— Я знаю, — ярко блеснули очки. — Вы карантин объявляли.
— Не я, — мягко возразил доктор. — Капитан. Но — с моей подачи.
— Так это же все равно! — рассмеялась девочка. — Я — Самохватова Аня. В школе имени Третьего Интернационала учусь. У нас, в Нижнем.
— Домой, значит?
— Домо-ой… Повезло с пароходом!
— Что же вы, одна едете?
— Одна, — Аня развела руками. — Мы целой толпой в Рыбинск ездили. Ну, от школы, на Волжский комсомольский слет! А я приболела и на две недели слегла… Скарлатина!
— О! С этой болезнью не шутят.
— Так и меня сразу в госпиталь… — на тонких губах девушки неожиданно заиграла улыбка. — Там я к Пинкертону и пристрастилась… Много чего прочла. Интересно! Здесь вот — «Красное лицо». Еще говорят, «Воскресший покойник» был… Да вот не найду что-то.
— Так «Покойник»-то у меня! — рассмеялся Иван Павлович. — Кстати, я уже прочел. Там про схватку Пинкертона с безжалостным убийцей Рыжим Биллом! Кстати, хотите, так вам принесу?
— Ой! Хорошо бы!
— Анечка, вы где ужинаете?
— В третьем классе, в столовке. Там такие котлеты вкусные дают! И щи.
— Не забижают? Одну-то…
— Ну что вы! — Анечка фыркнула. — Парни-то все свои — рабочий класс!
— Поди, и вы из рабочих?
— Да! Папенька — токарь, а матушка — табельщица. А старший брат… Он на Сормовской верфи — бригадир!
Сказав, девчушка тряхнула косичками и с гордостью расправила плечи.
— Славно! — покивал доктор. — Поди, подарки вам дарит? Ну там, пудру, помаду… духи…
— Матушка говорит, помаду мне еще рано, — строгим голосом заметила Аня. — А духи я люблю. Особенно — «Сирень». У меня и сейчас полфлакончика есть… Знаете, веточка такая на этикетке.
Та-ак…
— Анечка… А вы с бывшим беспризорником Морозовым Михаилом, случайно, не знакомились? — доктор потер переносицу.
— С Мишкой, что ли? — улыбнулась девчонка. — Ну да. Такой он… неотесанный… и политически неграмотный, да! Но, я его просвещала. Устав комсомола читала, чтоб запомнил. И по истории кое-что… Мне кажется, он уже начал понимать, чем большевики от меньшевиков отличаются! И кто такие Аксельрод, Плеханов, Мартов… Но, все же…
Анечка вдруг замялась и замолчала.
— Что-что? — вскинул голову доктор.
— Все ж он меня начала избегать! — поправив очки, девушка скорбно поджала губы. — Увидит, и сразу куда-то убежит. Мол, по делам…
— И вы написали ему записку!
— Не-ет! — свернув стеклами очков, удивленно возразила Анечка. — Никакой записки я ему не писала. Вот еще!
— Не писали, значит…
— Да говорю же! Ой… Иван Павлович… А можно вас спросить? Медицине трудно учиться?
— А? Что? Ах… — доктор поспешно улыбнулся. — Ах, медицине… Ну-у, как вам сказать… Биологию хорошо знать надо, химию…
— Я — хорошо!
— Так вы что же, в медицинский поступать собираетесь?
— Да! — твердо заявила девчушка. — Я в тифозном бараке практику проходила. От школы.
Иван Павлович лишь руками развел:
— Ну, коли так…
— Товарищ доктор! Можно сказать? — юная собеседница сделал важное лицо.
Оставалось только кивнуть:
— Ну… говорите.
— Вот, был объявлен карантин… А ведь за ним плохо следили! Пассажиры туда-сюда шастали, общались…
Одна-ако! Вот уж чего-чего, а замечаний от пассажиров по поводу несоблюдения карантинных норм, доктор никак не ожидал! А вот — поди ж ты…
— Нет, я видела, ваш коллега… не знаю, как его звать… третьего дня бегал по палубе, что-то там вытряхивал…
— Книжки обсуждаете? — в салон неожиданно заглянула Леночка. — О! Нат Пинкертон! А мне Шерлок Холмс больше нравится.
Анечка растянула губы:
— Я Конан-Дойля тоже люблю… Просто здесь Пинкертон попался. Иван Павлович! Так вы мне «Покойника»-то принесете?
— Кого-кого? — вздрогнув, журналиста округлила глаза.
— «Воскресшего покойника», — понимаясь, пояснил доктор. — Тоже про Пинкертона. Сейчас принесу.
— Иван Палыч! — на палубе коллегу перехватил Ланской. — Хочу напомнить — нынче твоя очередь делать обход.
— Ах, да, да зайду… — доктор рассеянно поморгал. — Сейчас, саквояж прихвачу только…
Больные с подозрением на брюшной тиф. Трюмный машинист Резников и два сменных кочегара. За которых нынче пахали простые рабочие парни из Спасска и Рыбинска. Ну, а что было делать-то?
Брюшной тиф в средне-тяжелой стадии. Вместо стационарас полным набором лечебных мероприятий — корабельный лазарет-изолятор. Оральная регидрация, щадящая диета, симптоматические средства — жаропонижающие и спазмолитики. Обильно питье и полужидкая пища с достаточным количеством калорий. Супы, бульоны, молочные продукты, каши, паровые котлеты, овощные пюре… Электролиты, коллоидные растворы… хлорид ртути, сулема…
И строгий постельный режим… который тут не очень-то соблюдался…
— Играете? — осмотрев больных, доктор кивнул на засаленную колоду карт на столике.
— А что еще делать-то? — потянулся машинист Резников, длинный костлявый блондин лет сорока. — Тут либо карты, либо пялься в иллюминатор… Хорошо — на палубу выходит, интересно иногда бывает на людей посмотреть.
— Хм… — убрав стетоскоп, доктор поднял глаза. — И кого же вы там видели? Место- то такое… Тут и не гуляет никто!
— Да вот, третьего дня, коллега ваш пробегал, Петр Савельевич, — припомнило Резников. — Я уж думал — к нам, а он — мимо. Где-то под вечер уже. Темнело, а фонари еще не включили. Что-то такое нес… не помню только, что…
— Нес, говорите? Ага-а…
Ланской. Третьего дня. Под вечер. Как сказала Аня — «что-то вытряхивал»! Так, может, не вытряхивал, а выбрасывал? Что ж, подозреваем всех! И Петра Савельича — тоже.
В столовой третьего класса на ужин давали скоромную солянку, яичницу и жареного леща с редиской, заправленной маслом. Анечка сидела в дальнем углу, пила чай с коржиком и о чем-то болтала с Якименко и Трегубовичем.
— Ну, вот… И тогда доктор Уотсен ему и говорит…
Доктор присел рядом:
— Всей честнОй компании — приятного аппетита!