Ладья отходит на рассвете (СИ), стр. 22
Ланской ушел, кажется, чем-то раздосадованный, и приглашение свое не повторил. Впрочем, Иван Павлович был не большой любитель карточных игр. Пройдясь по палубе, он снова проведал больных и вернулся обратно в салон. Уселся на диван, взял с этажерки книгу… «Таинственный остров», Жюль Верн…
Вот ведь и сам не заметил, как зачитался. Еще бы… в третьем классе последний раз перечитывал. Прямо привет из детства!
В этом вот ностальгическом состоянии и застала его вернувшаяся в салон журналистка.
— Хо! Жюль Верн! В детстве зачитывалась. Я в народную библиотеку ходила! Ну, там, у нас, в Нижнем…
Доктор поднял глаза:
— Ну, как материал? Набралось уже что-то?
— Да-а! — Леночка уселась рядом, устало вытянув ноги. — Савелий мне все показал! Все образцы для продажи! У него целых два чемодана, ага. И шляпки-клош, знаете, такие, как колокол, очень сейчас модные… И ленты всякие, и перьями, и помпоны, искусственными цветы. А еще — бандо!
— Что, простите?
— Ну, такие головные повязки! Их поверх причёсок носят. Такие… из шёлка, из бархата, с вышивкой, бисером, перьями… А у буржуек — с жемчугом даже!
— Так, понятно… Очень хорошо! — положив книгу, хлопнул в ладоши доктор. — А второй товарищ… ну, этот… Маркелов… Тоже вам помог?
— Анатолий-то? — Леночка разочарованно развела руками. — А вот и увы! Он вообще в моде не разбирается! Представляете, даже не в курсе, что сейчас модны маленькие такие сумочки в стиле ар-деко! И объемные браслеты в египетском стиле… он и про них — ничего! И про подвески с эмалью… Господи, у него ничего такого и нет! Вот честно, не понимаю, чем же он торговать вознамерился? Да разорится же! Вот, определенно, разорится, коли в моде — ни в зуб ногой! Какой с него коммивояжер?
Вот именно — какой?
Значит, Маркелов не тот, за кого себя выдает! Никакой он не коммивояжер… и, может быть, даже и не Маркелов! А несчастный инженер, вероятно, что-то про него узнал… Вот и… Впрочем, этот пока всего лишь предположения.
С этим предположениями Иван Павлович и заглянул к капитану. Было уже поздно, но в капитанской каюте горел приглушенный свет керосиновой лампы, и доктор счел для себя возможным зайти.
Оглянулся, осторожно постучал:
— Не спите еще, Степан Лукич?
— А, Иван Павлович! Заходите Что-то случилось? Да вы садитесь… Давайте вот, чайку…
За чаем доктор поведал Бурову о липовом коммивояжере.
— Вот, значит, как, — выслушав, капитан покачал головой. — Значит, Маркелов… Не тот. Но, это еще не значит, что он убийца!
— Однако, присмотреться к нему, думаю, стоит, Степан Лукич!
— Конечно, присмотримся… А журналистка-то — молодец!
Допив чай, капитан поднялся на ноги и вытащил из ящика стола наган!
— Пойду, пройдусь… Гляну, что там на баке… Стюард, кстати, вора-то нашел! Складывал кашу в немецкий трофейный котелок! Ну, в вогнутый такой, как бобы… Я дал распоряжение вахте. И знаете, кто это? Трегубович!
— Отлично! — обрадовано воскликнул Иван Павлович. — А можно мне с вами пройтись? Если что — у меня браунинг!
— Ну, коли не спится… Идемте.
Раскачиваемый порывами холодного ветра фонарь, скорее сгущал тьму, нежели освещал палубу. Ночь выдалась ненастной — то и дело порывами налетал дождь.
— Зря вы не надели дождевик, — вполголоса промолвил капитан.
За углом вдруг послышались шаги… Доктор вытащил браунинг…
— Вахтенный, — спокойно пояснил Буров.
Дежурный матрос, подойдя, доложил шепотом:
— На баке посторонний. В куртке… и с котелком.
— Та-ак… Веди, Николай!
— Есть, товарищ-ка…
— Тсс! Тихо ты! Всех врагов распугаешь.
Сделав несколько шагов, вся компания затаилась за кнехтом. В неровном свете фонаря вдруг возникла фигура. С котелком…
Вахтенный громко чихнул.
Неизвестный резко обернулся… И, бросив котелок на палубу, пустился наутек!
Правда, далеко не убежал — скрутили. Выполняя приказ капитана, старпом Мещеряков нынче усилил вахту.
Взяв у вахтенного фонарик, Буров осветил лицо задержанного… не то, чтобы испуганное, но весьма озадаченное.
Трегубович! Да, это был он.
— Увести! — распорядился Степан Лукич.
Парень трепыхнулся:
— Да я… я ничего… Я просто…
Буров лишь хмыкнул:
— В салон его… Уверен, вы все объясните!
Поникнув головой, Трегубович покорно поплелся с матросами…
— Товарищ капитан! — подойдя, негромко доложил второй вахтенный. — В дальнем гальюне — свет!
Глава 10
Буров переглянулся с Иваном Павловичем. Доктор увидел, как капитан напрягся. Ночь, пустая палуба, таинственный свет в заброшенном помещении… Кто там мог быть? Сообщник? Свидетель? Или сам убийца?
— Пойдёмте, Иван Павлович, — сказал Буров, не повышая голоса. — Проверим. Только тихо.
Гальюн на баке был старый. Пассажиры предпочитали более удобные помещения в средней части парохода, команда пользовалась своими, на корме. Сюда заходили редко, разве что в час пик, когда остальные были заняты. И уж точно здесь не ждали никого ночью, в такую непогоду.
Дверь была прикрыта неплотно, и из щели пробивался тусклый, жёлтый свет. Буров поднял руку, останавливая спутников. Подошёл сам, прислушался. Изнутри доносились тихие, осторожные движения — кто-то там явно был.
— Эй, там! — рявкнул капитан. — Открывай, и выходи. Да без глупостей — у нас оружие. В случае чего — стрелять будем без предупреждения.
Никакого ответа. Только движение замерло, и свет погас — кто-то потушил керосиновую лампу.
— За дураков нас держишь? Я сказал выходи. Не то выломаем дверь.
За дверью послышался шорох, тихий стук, будто кто-то попятился в угол. Потом — голос, молодой, испуганный, почти детский:
— Не надо ломать. Я сам.
Дверь медленно приоткрылась, и на пороге показалась фигура. Маленькая, худенькая, в рваной куртке, накинутой на тощее тело. Грязное лицо, взъерошенные русые волосы, глаза — большие, испуганные, как у загнанного зверька. Пареньек явно на матерого преступника, а тем более на убийцу не походил.
В руках парень держал котелок — трофейный немецкий, какие солдаты привозили с войны.
— Один? — спросил Буров, не опуская оружия.
— Один, — кивнул парень.
— Кто таков?
Пацан молчал, только трясся мелко, вжимая голову в плечи. Потом, увидев вдруг за спинами пришедших Трегубовича,
— Я… я беспризорник.
— Беспризорник говоришь? Еще и безбилетник наверняка? — нахмурился капитан. И крякнул: — Ишь, пригрелся!
Трегубович, которого матросы держали за плечи, вдруг дёрнулся, выпрямился.
— Товарищ капитан, — подал он голос его был хриплым, но твёрдым. — Это мой. Я за него отвечаю.
— Твой? — Буров обернулся. — В каком смысле — твой?
— Знакомый мой, — Трегубович понизил голос. — Земляк. Из Рыбинска. Он… он безбилетником на «Амазонку» попал. Я его случайно увидел, уже в рейсе. Он в шлюпке прятался, под тентом. Я его и выходил. От холода согрел. И подкармливал.
— Подкармливал? — переспросил капитан. — Тем, что воровал из третьего класса?
— Не воровал! — выкрикнул парень, но тут же испуганно замолчал. — Я… я не хотел. Просто… Я все оплачу.
— Конечно оплатишь, — закончил за него Буров. И повернулся к пареньку. — Это понятно. А почему в шлюпке прятался? Почему не заявил о себе? Были бы в каюте, кормили бы по-человечески.
Парень потупился, зашмыгал носом.
— Боялся, — прошептал он. — Думал, сдадут. В милицию. А у меня документов нет. И денег. Я… я из дома убежал. Осенью. В Рыбинске.
— Из дома? — спросил Иван Павлович, подходя ближе. — Почему убежал?
— А чего там делать? — парень поднял голову. — Отец пьёт, мачеха злая. Детдомовский я, а оттуда… оттуда сбежал. Всё равно бы послали куда-нибудь на работу горбатиться. Я лучше сам.
— Ишь умный какой! — вновь усмехнулся капитан, но не по злому.
Иван Павлович внимательней рассмотрел этого худого, грязного, напуганного парня, и в груди его закипела глухая, беспомощная злость. Сколько их, таких, бродит по стране после войны и революции? Беспризорники, потерянные дети — ни дома, ни кола, ни семьи. И каждый на своём горьком опыте познаёт правду жизни.