Шеф с системой. Пятый вкус (СИ), стр. 26

Он посмотрел на Илариона. Тот молча кивнул.

— Иларион просил меня стать щитом, — продолжил Феофан. — Пока я за судейским столом, Всеволод не посмеет применить силу. Поднять руку на решение Патриарха — это бунт против Церкви. Даже для него это слишком.

— Для него — может и не слишком, — заметил Демидов, и в его голосе не было насмешки.

— Может, — согласился Феофан, и по его лицу пробежала тень. — Всеволод непредсказуем. Именно поэтому я здесь. Не потому что верю, что он остановится, а потому что без меня у него точно не будет причины останавливаться.

Данила сидел в своём углу и чувствовал себя мышью, которая забралась в клетку ко львам. Эти трое разговаривали друг с другом так, как разговаривают люди, которые привыкли двигать фигуры на доске, где ставка — целая страна.

— Но щит — это полдела, — сказал Феофан, и голос его изменился. Мягкость ушла, проступила деловая жёсткость, как у купца, который переходит от светских любезностей к цифрам. — Щит защищает, но не строит. Мне Иларион написал про этого Веверина много интересного. Лечебница, приют, школа, ярмарка. Если хотя бы половина из этого правда — на Севере появился человек, ради которого стоит тащиться через полдержавы в возке с печкой.

— Правда, Владыка, — подал голос Иларион, и его голос зазвучал твёрдо. — Всё правда. Я не стал бы вас звать из-за слухов. Он строит лечебницу в Бобровке, где лечат людей, а не просто дают помереть в тепле. Он отдал мне рецепт от чахотки — бесплатно, Владыка. Просто отдал, потому что люди болеют и нужно их лечить. Он заставил Совет Господ раскошелиться на школу и приют — четверых матёрых волков, которые за копейку удавятся, он убедил строить для чужих детей. И он кормит Слободку так, что район, который полгода назад был помойкой, сейчас расцветает.

Данила слушал Илариона и ушам своим не верил. Он привык к сухому, скрипучему старику, который цедил слова, как скупой цедит серебро. А тут — целая речь. Иларион говорил о Сашке с гордостью как о родном внуке.

Феофан слушал молча, и его цепкие глаза перебегали от Илариона к Демидову и обратно.

— Фрол Лукич, — сказал он, когда Иларион замолчал. — А ты что скажешь? Ты человек цифр, не веры. Тебе чудеса ни к чему. Что ты видишь?

Демидов помолчал, глядя в окно, за которым проплывали деревянные каркасы строящихся ярмарочных павильонов.

— Я вижу стройку, Владыка, — сказал он. — Большую, дорогую стройку посреди района, который ещё вчера был трущобами. Я вижу десятки рабочих, которым платят вовремя, пэтому они работают очень быстро. Мальчишек с коробами в крепких сапогах — значит, у них есть работа и деньги. А ещё я видел, как десять свиных ног и тридцать головок сыра ушли за триста двенадцать золотых.

Он повернулся к Феофану.

— Мне не нужны чудеса, Владыка. Цифры говорят, что этот парень создал продукт, которого нет ни у кого, и спрос на этот продукт будет расти быстрее, чем он успеет его производить. Кто контролирует такой продукт — контролирует рынок. Кто контролирует рынок — контролирует деньги. А кто контролирует деньги…

— Тот контролирует всё, — закончил Феофан.

— Именно. Северу нужен свободный рынок, Владыка, а не княжеская удавка или гильдейские поборы — свободная торговля, где каждый может купить и продать без посредников. Веверин строит именно это и если его поддержать сейчас, через десять лет Вольный город станет торговой столицей Севера. А торговая столица, Владыка, приносит в казну больше, чем десять военных походов, и при этом не оставляет после себя могил.

Данила смотрел на Демидова и думал, что за всю неделю дороги старый лис не сказал столько слов, сколько за последние три минуты. Видимо, Патриарх был одним из немногих людей, ради которых Демидов считал нужным раскрывать рот.

Феофан долго молчал. Возок покачивался, колёса скрипели, за окном мелькали строительные леса и деревянные каркасы.

— Могил, — повторил он тихо, и лицо его потемнело. — Знаешь, Фрол Лукич, у меня на столе в Княжеграде лежат стопки долговых книг, от которых голова раскалывается. Каждая страница — красные чернила. Расходы на походы Всеволода, на его дружину, на его славу, которую воспевают в песнях. А я смотрю на эти цифры и думаю — на эти деньги можно было построить десять школ, двадцать лечебниц, накормить тысячи голодных. Вместо этого — пепелища и могилы.

Он посмотрел в окно.

— А тут какой-то рыжий повар делает то, что должна делать власть. Строит, кормит, лечит. Просто потому что может и хочет.

Феофан повернулся к Илариону.

— Ты был прав, старый волк. Стоило тащиться.

Иларион ничего не ответил, только чуть наклонил голову — и Данила мог бы поклясться, что видел, как в его мёртвых глазах мелькнуло что-то живое и тёплое.

Данила сидел в своём углу и боялся дышать, чтобы не спугнуть момент. Он понимал, что происходит тем самым купеческим чутьём, которое кормило его тридцать лет. Три самых могущественных человека державы — не считая самого Князя — только что, в трясущемся возке договорились о главном.

Церковь и деньги — два столпа, на которых держалась держава — сошлись в одной точке. И точка эта была трактиром с резным драконом над дверью.

Возок свернул на последнюю улицу, и впереди показалась площадь перед «Вевериным». Даже отсюда Данила видел, что площадь забита экипажами, а у крыльца трактира толпятся люди в дорогих кафтанах.

— Приехали, — сказал Данила. — Владыка, Фрол Лукич — добро пожаловать в Слободку.

Феофан посмотрел в окно на резного дракона, горящего медью в вечернем свете, и усмехнулся.

— Ну, — сказал он, — посмотрим, чем этот дракон кормит.

Возок остановился, и Данила первым выскочил наружу, чтобы придержать дверцу и подать руку Патриарху.

Площадь перед трактиром гудела. Экипажи и возки стояли так плотно, что между ними едва протискивались слуги. У коновязей фыркали лошади, кучера переругивались из-за мест, а на крыльце «Веверина» собралась компания, при виде которой у Данилы привычно ёкнуло в груди — хоть он и знал, кого ожидать.

Совет Господ — все четверо. Вершинин стоял чуть впереди, разговаривая с кем-то в дорогом кафтане. Голицын — рядом, молчаливой тенью. Бехтерев и Галочкин чуть поодаль. Михаил Игнатьевич беседовал с Зотовой, которая слушала его с таким выражением, будто делала одолжение всему миру. Кирилл Воронцов из «Золотого Гуся» стоял у перил и нервно крутил в пальцах пуговицу кафтана.

И ещё трое, которых Данила не сразу узнал. Крупный мужчина с окладистой седеющей бородой и добродушными глазами — Мстислав Долгоруков, к которому Данила ездил с табличкой. Рядом с ним — молодая женщина в строгом тёмном платье, с прямой спиной и таким лицом, будто ей предстоит не ужин, а казнь. А чуть позади — загорелый южанин, который крутил головой во все стороны и разглядывал резного дракона над дверью с выражением влюблённого мальчишки.

Данила помог выбраться Феофану. За Феофаном вылез Демидов. Последним выбрался Иларион со своим посохом.

И на крыльце стало тихо.

Первым замолчал Вершинин. Он увидел Феофана, и его тонкая лисья улыбка замерла на полудвижении, как будто её приклеили. За ним осёкся Голицын — а этот, казалось, вообще никогда и ничему не удивлялся.

Зотова не изменилась в лице — но Данила заметил, как её пальцы на секунду сжались на рукояти веера. Для Снежной Королевы это было равносильно обмороку.

Михаил Игнатьевич посмотрел на них и медленно кивнул с выражением человека, который давно ожидал чего-то подобного и рад, что не ошибся.

Мстислав Долгоруков смотрел на эту троицу. На его лице Данила прочитал спокойное удовлетворение. Старый царедворец, который привык видеть расстановку сил раньше других, явно подтверждал свои расчёты.

А вот молодая женщина рядом с ним побелела. Данила не знал, кто она, но по тому, как Мстислав покосился на неё и по чертам лица все же предположил, что дочь. Та самая повариха Великого Князя, которая приехала уничтожать Сашку.

Бедная девочка. Она собиралась воевать с деревенщиной, а деревенщина привёз к себе на ужин Патриарха.