Ученик гоблина. Книга V (СИ), стр. 29

Он поведал ему о том, что уже некоторое время слышит, хотя правильнее было бы сказать, ощущает всем своим бестелесным естеством, некий зов. Слабый, едва различимый на фоне бескрайнего гула теневого мира, но с каждым днём становящийся всё отчётливее.

— Его зов? — раздражённо уточнил орк, невольно напрягаясь всем телом. Одна лишь мысль о том, что пытаются подчинить, вызывала волну первобытной злости.

— Нет, — паразит будто улыбнулся где-то в самой глубине его сознания, если чёрная руна вообще была способна на подобие улыбки. — Зов не Его самого. Он не снисходит до подобной мелочи. Это зов для слуг Его. Приглашение. Маяк во тьме для тех, кто ещё блуждает в потёмках, не найдя своего пути.

— Я. Ему. Не. Слуга.

Золид натурально зарычал диким зверем, и от этого рыка мелкие камешки посыпались с уступа вниз, в пропасть.

Он не собирался служить чёртову владыке демонов. Он предал своё племя, отрёкся от родного вождя, от клановых обычаев, от самого имени, данного ему при рождении и всё это ради великой силы, той, что должна была возвысить его над всеми прочими, а вовсе не для того, чтобы вновь стать вторым после кого-то. Вторым он уже был. Достаточно. На протяжении всей своей прежней жизни он оставался в тени не более сильных, а более удачливых, более обласканных судьбой, и он поклялся себе на крови, что подобное больше никогда не повторится.

И плевать, что теперь речь шла не о каком-то мелком вожде или соперничающем воине, а о самом Солр’Гине — властелине Нижнего мира, при одном лишь упоминании имени которого по спинам самых храбрых воинов Ковенанта до сих пор пробегает суеверный озноб. Плевать, что его легионы были разбиты и низвергнуты века тому назад в той самой Великой войне, о которой шаманы рассказывают детям страшные истории на ночь. Величие имени ничего не значило для Золида, если это величие требовало от него преклонить колени.

— Я не стану ничьим рабом! — прорычал он, стискивая кулаки так, что острые когти впились в собственные ладони, оставляя на серой коже тонкие полосы выступившей крови. — Даже не пытайся меня купить красивыми обещаниями и туманными посулами. Сам найду человека. Весь мир переверну, обшарю каждую пядь этих проклятых земель, но обязательно отыщу этого Высшего, и тогда уж точно его сила станет моей.

— Помогу тебе, — паразит был невозмутим, будто гнев хозяина отскакивал от него. — Они помогут…

— Ты меня не слышишь. Я не… — Золид осёкся на полуслове, и в голове его, сквозь пелену ярости, наконец пробилась настороженность. — Кто «они»?

— Другие. Такие же, как ты, — голос паразита стал ещё тише, ещё вкрадчивее, будто он делился неким запретным секретом. — Отступники, что не смирились с новой реальностью. Кто продолжает грезить о глупой свободе. Будто подобная чушь способна утолить их истинный голод.

Золид замер. Слова паразита будили в нём что-то смутно знакомое — тот самый голод, ту самую жажду, что когда-то и толкнула его на путь предательства. Он вспомнил, каково это было — стоять перед своим вождём, за миг до его убийства. Вспомнил, как безжалостная логика подсказала единственный выход — принести часть родного клана в жертву лишь бы обрести неоспоримую силу.

— И зачем тебе помогать мне, — процедил он наконец, без малейшей примеси сомнения, — если я отказываюсь служить твоему господину? Какой прок Ему от строптивого раба, что и рабом-то становиться не желает?

— Ты жаждешь силы, — паразит произнёс это с той же холодной уверенностью, с какой обычно излагал свои проповеди. — Ты уже испробовал её вкус, когда сражался с человеком, когда рвал волчьи глотки собственными когтями, когда карабкался по этим скалам, истекая кровью. Ты жаждешь этого чувства снова и снова, жаждешь так, как голодающий жаждет пищи. Забрав силу у человека, ты захочешь ещё. И ещё. Так было со всеми, кто вставал на этот путь до тебя. В конце концов рост силы неизбежно остановится — таков закон этого и всех других миров, закон, который не в силах преступить даже сам Солр’Гин. И вот тогда, оказавшись на самом пределе своих возможностей, глядя снизу вверх на тех, кто сумел подняться выше, ты сам, добровольно, без всякого принуждения с моей стороны, обратишься в молитве к Нему. Не потому что тебя принудили. А потому что ты, как и все прочие до тебя, не сможешь смириться с мыслью о собственном пределе.

Эти слова на долгое время засели в мыслях орка.

Все следующие сутки Золид молчал.

Он ненавидел паразита всем своим существом — за его голос, за его бесконечное терпение, за то, как ловко тот умел находить самые уязвимые места в его гордости, вскрывая их, будто гнойные нарывы, одно за другим. Но было в его словах и нечто, отчего внутри Золида похолодело куда сильнее, чем от ночного холода теневого мира.

Ведь чёрная руна не лгала. Рано или поздно он упрётся в свой предел силы. Он знал об этом заранее, но не думал, что не сможет остановиться на достигнутом.

— Даже если так, — выдавил он наконец, — даже если однажды я упрусь в свой предел, это не значит, что я непременно пойду вымаливать подачки у твоего хозяина. Я найду иной путь. Или предпочту остаться там, где остановился, но свободным, чем подняться выше ценой собственной воли.

— Может быть, — паразит вновь стал вкрадчивым. — А может, и нет. Время покажет. Я никуда не тороплюсь. У нас впереди целая вечность. Могу подождать столько, сколько потребуется. Поэтому я всё равно тебе помогу сейчас.

Орк стиснул зубы так, что скрипнули клыки.

В этой фразе — «у нас впереди вечность» — крылась насмешка. Паразит прекрасно знал, что смертная плоть Золида, сколько бы силы ни влилось в неё, рано или поздно истлеет и рассыплется прахом, тогда как сама чёрная руна, пережившая уже не одного носителя, останется невредимой, чтобы найти себе нового хозяина и повторить всё сначала.

— Расскажи мне про зов, — прервал он затянувшуюся паузу, решив сменить направление разговора, пока собственные мысли не завели его в совсем уж мрачные дебри. — Ты сказал, что он поможет найти человека. Как именно?

— Терпение, — в голосе паразита послышалось нечто похожее на самодовольство. — Зов ведёт не напрямую к твоей цели, а к тем, кто уже давно ищет нечто похожее. К отступникам, что рассеяны по землям. К тем, кто бродит в одиночку и к тем, кто уже успел сколотить вокруг себя небольшую стаю низших тварей. Среди них найдутся те, кто поможет. Кто, что видел, что-то слышал. Ты же не собираешься в одиночку обойти весь мир? Тебе ведь нужен не сам человек, а лишь его секрет. А значит, ты можешь разделить это знание, предложив его платой за помощь.

Отступник медленно кивнул своим мыслям, невольно признавая логику в словах паразита. В одиночку прочесать даже бескрайние Ничейные земли в поисках одного-единственного человека — задача почти немыслимая. Но если объединить усилия с другими, себе подобными…

— Возможно, увидев силу других, ты и сам пожелаешь вести за собой орды Плети.

— Это невозможно. Отступники не могут командовать Плетью.

— Кто это сказал? — в голове паразита сквозила насмешка. — За прошедшие века ваши знания были утрачены и искажены. То, что вам известно сейчас — это лишь верхушка древа. Лишь немногие смертные видят ствол и никто не знает, как глубоко простираются его корни. Эти знания дарованы только слугам Его.

— И где искать других отступников? — спросил он наконец, поддавшись на уговоры чёрной руны.

— Следуй за зовом, — прошелестел голос в его голове, и Золид вдруг ощутил лёгкое, едва уловимое покалывание где-то в самой глубине черепа, будто невидимая нить натянулась, указывая направление. — Он приведёт тебя туда, куда нужно. Все направляются к ближайшей точке сбора местного Ковена.

— Ковена? — хмыкнул орк на созвучность названия с Ковенантом. — Впрочем, не отвечай. Сперва нужно найти выход из теневого мира.

— Разве ты не понял? Зов приведёт прямо в твой мир. Просто иди за ним.

Золид поднялся со скального выступа, чувствуя, как усталость в измученных мышцах отступает. Он бросил последний взгляд на распростёртую под ним бескрайнюю тьму теневого мира, на далёкие силуэты изломанных скал, тонущие в багровом полумраке, и мысленно поклялся себе, что бы ни ждало его впереди, какие бы союзы ни пришлось заключать с отступниками, он ни за что не преклонит колено перед Солр’Гином. Ни сейчас. Никогда в будущем.