Я подарю тебе новую жизнь (СИ), стр. 26

Но сейчас не стал. Не считал, что в праве. Да и не преувеличивала она, если уж до конца быть честным.

Олег медленно поставил стакан обратно на стол. Провел большим пальцем по влажному краю, собирая остатки воды.

Он действительно сам профукал семью. Не в один момент. Не каким-то конкретным поступком, а медленно и последовательно. Почти незаметно для себя. И поначалу, может быть, для нее тоже.

Просто у Стаховича как-то враз поперла карьера. И он, ошалев от открывающихся перед ним, вчерашним голодранцем, перспектив, нырнул с головой в работу. Срочные звонки, встречи, «вернусь поздно — не жди»… Все началось с этого. И так день за днем. Он не изменял Инге тогда. Не предавал в привычном смысле. Он просто отсутствовал. Даже физически находясь рядом, головой он почти всегда был в другом месте.

Поначалу Инга пыталась. Ходила с ним на все бесконечные мероприятия. Стояла рядом, улыбалась, держала осанку, слушала абсолютно неинтересных ей людей. Поначалу, опять же, ей это даже нравилось. А потом она просто устала. Олег пытался объяснить ей, что это — необходимость. Убеждал, что все временно. Что вот сейчас, еще немножко, он в этот проект протиснется, пойдя на повышение, впишется еще вот тут, и все, они заживут! Проблема в том, что получив одно, он тут же замахивался на другое, а каждый достигнутый рубеж обесценивался новым еще более заманчивым горизонтом. И не было этому ни конца ни края.

В его системе координат все было просто — глупо стоять в стороне, если лучшая жизнь сама идет к тебе в руки. И он её греб, греб…

Возможно, немного утратив связь с реальностью, Стахович слишком давил там, где надо было слушать. Игнорировал, где надо было быть рядом. Молчал, где от него ждали простого — четного ответа. И закрывался, свято веря, что Инга просто бесится с жиру, когда она вываливала на него свое недовольство.

Олег не заметил, в какой момент все накрылось медным тазом. Потому что так ему было удобнее. Просто в какой-то момент Инга перестала устраивать ему скандалы. И он радовался этому, не понимая, что когда женщина перестает от тебя что-либо требовать, это означает, что она тебя разлюбила.

— Ты права, — сказал он негромко. Слова прозвучали глухо. Инга медленно перевела на него взгляд.

— В чем именно?

— Во всем.

Он не отвернулся, хотя смотреть на нее в таком раздрае чувств было достаточно неприятно. Стахович чувствовал свою причастность к тому, что ей плохо. И не совсем понимал в моменте, как это исправить.

— Это я не вывез.

Инга без особой радости усмехнулась.

— Надо же… Прогресс.

— С годами, говорят, приходит мудрость, — криво усмехнулся Стахович.

Он не любил оглядываться в прошлое. Не потому что боялся признать собственные ошибки, а потому что из настоящего момента их было не исправить.

Инга изучала его лицо.

— И что теперь? — спросила она.

Он чуть качнул головой.

— Ничего.

Это была самая честная формулировка. Ничего уже не вернуть. Не переиграть. Не пережить заново.

Инга отвернулась.

— Вот именно, Олег. Ничего. А жизнь прошла… Знаешь, я себе дала обещание, если выживу, отрываться на всю катушку. Может, даже замуж выйду!

— Ты замужем.

— Нет. Не ЗА. Наш брак — чистая формальность. Ты уж не обижайся.

— Да на что? — усмехнулся Стахович. — А что, ты правда хотела бы развестись? — зыркнул на жену исподлобья.

Подумал, а почему бы и нет? Надо дать ребятам задание просчитать, как это скажется на его рейтинге. В конце концов, через два с половиной года новые выборы, и неплохо бы подстраховаться.

— Для тебя, наверное, выгоднее, чтобы я умерла? — вдруг сощурилась Инга. Стахович в ответ аж зубами скрипнул.

— Чушь не неси! Тоже мне…

Встал. Отошел к огромному окну. Уставился на озеро, нервируя охрану. За спиной зашуршал плед. Хлопнула упавшая на пол книга.

— Ну, а что? Народ любит жалостливые истории. И в целом жалеть. То ли дело — за кого-то порадоваться…

— Инга! — рявкнул Стахович.

— Но знаешь, меня порадовал твой ответ. Он означает, что несмотря ни на что, в тебе осталось что-то человеческое.

— Ну, спасибо. Охереть, че… — хмыкнул Стахович. Поймал себя на том, что дико хочется закурить. А ведь он не курил уже лет пятнадцать. — Хорошего же ты обо мне мнения.

— Прости. Не преследовала цели задеть. А мнение… Олег, у меня его просто нет… С тех пор, как мы поженились, ты стал совсем другим человеком. Боюсь, я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы делать какие-то выводы.

— Ты сильно преувеличиваешь случившиеся со мной изменения.

Инга покачала головой, но промолчала. Продолжать тот разговор никто из них не хотел, поэтому постепенно переключились на девочек и погоду. Перед тем, как уйти спать, Стахович еще раз предложил, чтобы Инга вернулась в страну, где он смог бы пройти этот путь вместе с ней… Она заверила его, что подумает, но Олег особо не верил, что жена согласится.

Потом, уже лежа в кровати, он много думал и в целом о жизни, и о ее словах. Ловил себя на том, что Инга всегда была очень проницательна. Даже когда он в первый раз изменил ей с Лесей, она что-то почувствовала. Других его редких баб — нет, а эту девочку — сходу. Может, потому что Леська как-то по-особенному запала Олегу в сердце. И что с этим делать, Стахович не знал. Надеялся лишь на то, что его отпустит. А что? Он же свое получил. Игорь был прав.

Не попустило. Хотя не сказать, что он неотступно о девочке думал. Нет… Но когда вновь оказался в том регионе, спустя пять месяцев, зачем-то снова поехал к гостинице.

Ну и зима была в тот год! Сырая, промозглая, злая. Ветер лез под одежду и пробирал просто до костей. Дорога петляла вдоль обрыва — узкая, местами прихваченная льдом. Машину вел сам. Не доверял никому в такую погоду. Колеса то и дело проскальзывали. Руль отдавал в руки мелкой дрожью. Внизу рокотало море. Он матерился сквозь зубы. Ругал и дорогу. И себя. И саму эту затею, казавшуюся ему теперь идиотской. Вот зачем он вообще сюда поперся? Только чудом ведь разминулся со встречной фурой, которую занесло! Но он ехал. И сам не мог себе объяснить зачем.

На негнущихся ногах выбрался у гостиницы. На стоянке стояли лишь два грузовика. Потому что в зимние месяцы здесь останавливались одни только дальнобойщики — переночевать, помыться, поесть домашнего и переждать непогоду.

Олег заглушил двигатель. Поднялся по ступеням, отряхивая с плеч мокрый снег. Дверь скрипнула, когда он толкнул ее плечом. Внутри было тепло и пусто.

Он прошел к стойке. И замер. Она стояла там. В свитере, с собранными наспех волосами. Что-то увлеченно записывала в тетрадь, не поднимая головы.

— Сейчас, пап… — пробормотала только.

На секунду он даже подумал, что ошибся. Что это просто совпадение. Но она подняла глаза и… Сначала в них мелькнуло недоверие. Потом — узнавание. И сразу за ним — такое яркое, чистое счастье, что у него на секунду сбилось дыхание.

— Олег… — выдохнула Леся. И замолчала. Как будто боялась его спугнуть.

В этот момент Стахович отчетливо понял, зачем ехал. Зачем полз по этой проклятой дороге. Зачем рисковал. Зачем вообще явился собственной персоной, хотя запросто мог отправить помощника — не такая уж нерешаемая тут возникла проблема.

Знал, что она обрадуется. И хотел это пережить… Еще раз, чтобы она посмотрела на него так, как никто и никогда не смотрел. С этой ее почти нелепой верой в то, что он лучше, чем есть. Инга-то на этот счет иллюзий уже не питала.

— Я думала… — она запнулась, улыбнулась шире. — Я думала, вы уже не приедете.

Он медленно подошел ближе. Положил ладони на стойку.

— Я тоже так думал, — сказал негромко.

Леся засмеялась. Тихо. С облегчением. И в этом смехе было столько жизни, что все остальное — дорога, холод, усталость — вдруг отступило на задний план.

— Вам ваш постоянный номер? — задорно сверкнула глазами.

— Угу. Проводишь?

Леся вскинула на него удивленно распахнутые глазищи, а когда поняла, куда он клонит, мучительно покраснела, но кивнула.