Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 52
Но знакомый привкус вещего сна все же остался. Выходило два варианта: либо я впечатлился Машкиной игрой и сам себя накрутил, либо Господь и вправду показал кусочек будущего.
Ни один из них особо не радовал.
Я поднялся, размял затекшую шею и пошел к бочке умыться. Холодная вода немного привела мысли в порядок.
А чего я, собственно, перепугался? Во сне Маша была взрослой, красивой и, судя по всему, хорошей матерью. Сейчас она мала и смотрит на меня как на лучшего человека на свете, но дети вырастают.
Через десять лет и она станет другой, и я наверняка изменюсь. Может, к тому времени вообще забуду про этот сон. А может, жизнь повернет так, что мы разойдемся совсем разными дорогами.
Решать сейчас все равно нечего не нужно. Как Богу будет угодно, так и случится.
К вечеру я почти успокоился. Ужинал со всеми вместе, с Машкой говорил как обычно и лишь раз едва не поперхнулся, когда она подвинула ко мне блюдо с пряниками.
После вечерней молитвы улегся, закрыл глаза и решил, что на сегодня с меня странных снов хватит, но…
Сон навалился неожиданно. Будто кто-то одним махом погасил вокруг весь свет и вместе с ним выключил меня самого. И буквально через пару минут я какой-то частичкой своего сознания уже понимал, что сплю и вижу сон.
Судя по знакомым уже ощущениям, снова «пророческий», но какой-то совсем уж необычный. Погружение в другую реальность казалось настолько глубоким, что я будто бы был не простым наблюдателем, а сам мог управлять событиями во сне.
Да! В этот раз я оказался не бесплотным призраком, а имел тело. Получается, что в этот раз придет пророчество о моей собственной судьбе?
Ну что ж, посмотрим…
Во сне я лежал на старом топчане. Вроде все спокойно, однако что-то было не так…
Я даже не сразу понял, что именно меня насторожило. Попытался пошевелить рукой — получилось, но как-то медленно, с усилием. Будто каждая жила натянулась, как старая пересохшая веревка, и готова вот-вот лопнуть.
Попробовал глубже вдохнуть — и тут же поморщился. Грудь будто стянуло железным обручем. Сердце колотилось неровно, с длинными паузами между ударами. Такое ощущение, что ему уже давно надоело работать, а оно продолжало делать свою работу исключительно из упрямства.
Открыл глаза. Надо мной белел знакомый потолок. Неровные балки, закопченные временем. Между ними паутина. В углу виднелось темное пятно, словно когда-то крыша подтекала, но я почему-то так и не занялся ее починкой.
Из маленького оконца тянулась полоска солнечного света, в которой лениво кружилась пыль.
И тут я кое-что вспомнил, и меня будто холодной водой окатило.
Эту комнату я уже видел раньше!
Красный угол с образами. Старый сундук у стены. Небольшой столик возле окна. Даже трещину на глиняной печи я помнил. Тогда еще подумал, что хозяин замазывал ее глиной не один десяток раз, только толку было мало.
Я резко сел… Вернее, попытался сесть, но тело не послушалось. Заныла поясница. Захрустели колени. Перед глазами поплыли темные круги, а дыхание сразу сбилось.
— Эк ведь… — прохрипел я и сам испугался собственного голоса.
Не моего привычного, а какого-то сухого и скрипучего. Старческого.
Я машинально поднял руку к лицу и замер, разглядывая ладонь с выпирающими синими жилами. Кожа на ней была морщинистой и дряблой, покрытая темными пигментными пятнами.
За последнее время я столько всякой бесовщины повидал, что впору было перестать удивляться. Однако одно дело — угодить из пожилого тела в молодое, а совсем другое, если наоборот. Причем в этот раз не просто в пожилое, а в совершенно уже дряхлое и немощное!
Так и не донеся руку до лица, я опустил ее на грудь. Под пальцами скользнул шероховатый деревянный крестик.
Рядом с ним нащупал что-то холодное и тяжелое.
Большой ключ на толстом кожаном шнурке.
И в этот момент память словно ударила наотмашь. Хата. Старик на лежанке. Ключ. Сундук. Шашка.
— Постой-ка… — прохрипел я сам себе и медленно повернул голову.
Тот самый сундук действительно стоял на своем месте.
Сердце вдруг застучало так сильно, что я даже испугался: выдержит ли? Не хотелось бы умереть в эту секунду, когда я только начал прикасаться к некоей тайне.
Мысль никак не желала складываться во что-то цельное. Она ускользала, словно трепыхающаяся скользкая рыба.
Возле двери стояла лавка. Именно на нее когда-то присел Алексей Прохоров, когда приехал к умирающему деду.
До мельчайших подробностей вспомнилось, как он тогда вошел в хату, перекрестился на образа и лишь потом подошел к лежанке. Я видел это собственными глазами.
Нет… Не собственными. Его глазами. Стоп…
Неужели…
Приложив неимоверные усилия, я все-таки сумел подняться с лежанки. Ноги предательски дрожали, пришлось ухватиться за край печи. И все же я доковылял до небольшого мутного зеркальца, висевшего возле окна.
Долго смотрел на отражение. Потом медленно коснулся пальцами собственной щеки.
Из зеркала на меня смотрел тот самый старик. Седой лунь с пронзительными глазами. Тот самый дед, которого Алексей встретил в своей прежней жизни.
И лишь теперь я наконец понял то, чего не понимал все эти годы.
Никакого деда никогда не существовало. Вернее… существовал. Но этим дедом был я сам.
Но прожить полторы сотни лет? Как такое возможно? Впрочем, а как возможны перемещения сознания во времени и попаданчество в прошлое? После такого уже нечего удивляться возрасту деда…
Я невольно усмехнулся беззубым ртом. Усмешка вышла кривой, какой-то жалкой.
Что ж, если это сон, то больно уж обстоятельный. Обычно во сне все как-то расплывается, одно место незаметно превращается в другое, люди меняют лица, а ты даже не замечаешь этого. Здесь же все было до такой степени настоящим, что становилось не по себе. Даже старая рубаха неприятно царапала шею, а под босыми ступнями ощущалась прохлада утоптанного глиняного пола.
«Ну и что дальше?» — спросил я сам себя, хотя ответа, разумеется, не последовало.
Тишина в хате стояла такая, что было слышно, как за окном лениво стрекочет сверчок да где-то под стрехой возится ласточка. Потом с улицы донеслось короткое мычание коровы, негромкий женский голос, и снова все стихло. Самая обычная деревенская жизнь.
Я машинально потянулся к двери, собираясь выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха, убедиться, что за порогом действительно станица. Но, едва сделав шаг, почувствовал такую слабость, что вынужден был остановиться и тяжело опереться рукой о край стола.
Снова коснулся висевшего на груди ключа от сундука и только теперь заметил, что пальцы сделали это совершенно машинально, словно за долгие годы привыкли постоянно проверять, на месте ли он.
Я закрыл глаза, переводя дух. С трудом вернулся к топчану и снова улегся.
В этот миг со двора донесся негромкий скрип калитки.
Потом послышались неторопливые шаги. Не хозяйские, чужие. Человек явно не знал двора и шел осторожно, будто опасаясь вступить не туда, что-то задеть или ошибиться дверью.
Шаги приблизились к самому крыльцу.
В эту секунду я уже знал, кто сейчас откроет дверь.
Человек, появившийся на пороге, на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, потом неторопливо снял кепку и, как был, с непокрытой головой, шагнул к образам. Торопиться он явно не собирался. Перекрестился, постоял несколько секунд, словно собираясь с мыслями, и лишь после этого повернулся ко мне.
Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме какого-то странного оцепенения.
Передо мной стоял я сам. Вернее, тот человек, которым когда-то был. В прошлой жизни, длиной не в полторы сотни лет, а втрое короче.
Вошедший перекрестился на образа в красном углу.
Перехватив мой взгляд, приглашающий присесть на лавку, послушно подчинился.
Вот он, тот самый миг, которого я когда-то не понимал и о котором столько раз потом вспоминал.
А что, если сейчас поступить иначе? Просто промолчать. Не вспоминать ни о ключе, ни о сундуке, ни о шашке.