Казачонок 1862. Том 10 (СИ), стр. 42

Смеялись мы недолго. В дверях появился Афанасьев, он сперва окинул взглядом ватагу, потом меня.

— От вашего гогота и у здорового человека швы разойдутся, даже если их нет. А у нас тут двое раненых как-никак.

— Мы тихо старались, Андрей Павлович, — невинно сообщил Данила.

— Охотно верю. Только вас, небось, на другом конце Ставрополя слышно.

Парни заулыбались, но шуметь перестали. Афанасьев вошел, прикрыл дверь и сел у окна. Лицо усталое, осунувшееся. Видать, вымотался он со мной за все время, пока я тут бока отлеживал.

— Новости имеются, Гриша.

— Рассказывайте, Андрей Палыч.

— Рубанского похоронили. Три дня назад. Парни твои в курсе.

Я замолчал. Этот паук отметился в моей новой жизни с первых месяцев появления тут, и всякий раз его тень несла одни неприятности, а то и смертельную опасность. Теперь болезнь все-таки сожрала его окончательно.

— Пышно хоронили, словно царя какого, — не выдержал Данила. — Мы не отсвечивали, но со стороны поглядели. Гроб на катафалке под черным сукном, кони в попонах. Духовенства, чиновников да военных столько, что не сосчитать. Купцы, господа всякие. Экипажами целую улицу забили.

— Народу и правда много было, — добавил Васятка. — Графские приказчики, подрядчики, хозяева складов, богатые лавочники. Чиновников тоже хватало. В основном дельцы средней руки.

Афанасьев кивнул.

— Из известных мне крупных фигур не появилось ни одной. Может, кого и не признали, но, похоже, на той сходке, где тебе бабка Черкасова шкуру попортила, вы накрыли главных претендентов на место Рубанского. Хорошо постарались у Лукьянова, что тут сказать.

В девяностые в прошлой жизни я такое видел не раз. Пока авторитет держал силу, вокруг сохранялся какой-никакой порядок. Стоило ему ослабнуть, среди вчерашних шестерок начиналось бурление: дележ рынков, поджоги, стрельба. Каждый норовил урвать кусок пожирнее. Здесь могло начаться то же самое.

— Андрей Палыч, крупное воронье разогнали. А дальше что? Полезут новые негодяи, как грибы после дождя.

— Уже лезут, куда без этого. Но ты одну вещь упускаешь. Рубанский десятилетиями плел свою паутину, и целиком ее знал только он. Главные кандидаты на замену отправились следом. Теперь есть шанс сделать так, чтобы в крае закон стоял выше очередного паука.

— Оптимистично звучит.

— Потому что положение и правда лучше прежнего. По крайней мере пока. Совсем без мздоимства, кумовства и прочей дряни не получится. Живем мы, Гриша, в такой стране и в такое время. Многие и взятку грехом не считают. Но мелкую шушеру гонять всяко легче, чем такую глыбу, как Рубанский.

Афанасьев обвел взглядом нас всех.

— И еще одно, братцы. Раз уж собрались вместе, скажу сейчас. Благодарен вам, что поддержали в нужный миг и довели дело до конца. Без вас все могло обернуться куда хуже для всего края.

Семен выпрямился. Данила перестал улыбаться, Ленька опустил глаза. Гришата и Васятка ловили каждое слово офицера.

— Мы свое дело делали, Андрей Павлович, — ответил за всех Семен. — И Гришу одного бросить не могли.

— Знаю. Делу о нападении на усадьбу купца первой гильдии Игнатия Фомича Лукьянова хода не дали.

— Совсем?

— Совсем, Григорий. Следствие решило, что наследники Рубанского начали делить его добро еще до смерти хозяина. Не поделили власть, людей и будущие барыши. Лукьянов собрал главных претендентов, а кто-то из соперников решил одним ударом проредить их число.

Андрей Павлович говорил с невозмутимым лицом, но щурился, словно кот. Можно было не спрашивать, кто помог следствию прийти к такому удобному выводу.

— Складно вышло, — протянул Данила.

— А как по-другому? Только языками лишнего не мелите. Для всех вас там вообще не было. Награды вы заслужили, но дело это мы проводили на свой страх и риск. И ордена увы на грудь я вам за него не повешу, а узнают правду, еще и под стражу угодите. Потому молчите. Я не для красного словца это говорю, дело и правда серьезное.

Он снова оглядел парней.

— Но помощь вашу не забуду.

— Пустое, Андрей Палыч, — сказал Сема. — Мы все понимаем, не маленькие, чай.

— Раз уж заговорили о наследниках… Что теперь будет с имуществом Рубанского? Детей у него вроде не имелось. Завещание оставил или дальняя родня уже мчится делить дома, земли и деньги? — спросил я Афанасьева.

— Вот тут-то покойный Петр Львович удивил напоследок всех. Завещание оставил и особо указал, что родственникам не достанется ни копейки.

— Щедрый человек, — хмыкнул я с сарказмом. — Особенно к своей родне.

— Это еще не самое удивительное, Григорий. Шутка в том, что все свое состояние он велел обратить на нужды российской науки.

В комнате стало тихо.

— Рубанский? На науку? — переспросил, не поверив своим ушам, Данила.

— Именно так, — подтвердил Афанасьев. — Человек, которого все считали крохобором, за лишний рубль мог и горло перегрызть, а такой поступок… Никто не ожидал от графа подобной страсти к наукам.

— Выходит, одно доброе дело он все же совершил, — усмехнулся я, — правда, уже после смерти.

— Примерно так теперь, Гриша, и говорят люди. Деньги уйдут на научные нужды, дома и земли со временем продадут и средства отправят туда же.

— Помнится, граф при жизни славился свой страстью к искусству и коллекционированию, — продолжал язвить я. — Его обширные коллекции древностей тоже уйдут с молотка или как?

— Монеты, рукописи, старинная утварь и оружие. Все завещано Императорской Академии наук. Холодное оружие он выделил особо. Упомянул некие «звериные шашки», которые считал главной частью собрания.

— И что с ними? — навострил я уши.

— А вот тут самое интересное. Когда эксперты из Санкт-Петербурга приехали оценивать, описывать и забирать экспонаты, то взяли далеко не все. Ибо немалая часть экспонатов оказалась подделками и не несла никакой исторической или художественной ценности.

— То есть великий знаток древностей, явно оплачивая собственных экспертов, годами скупал новодел?

— Выходит, что его собственный эксперт обводил хозяина вокруг пальца. Значит, от продавцов имел с этого барыш, превышающий тот, который платил ему Рубанский.

— Похоже на то. А нет ли какой-либо возможности уточнить, что оказалось подлинным, а что нет?

— Твоя мысль, Григорий, как всегда, бежит впереди паровоза, — усмехнулся Афанасьев. — Такая возможность действительно имеется. Собственно, вот…

Штабс-капитан сунул руку во внутренний карман мундира, достал сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Вот здесь копия списка вещей, которые приняли в Академию наук.

Я развернул лист, исписанный идеально ровным чиновничьим почерком. Пробежал по нему глазами, перевернул и перечитал еще раз уже медленнее. Ни одной звериной шашки в списке не числилось.

Вообще ни одного клинка, в описании которого упоминалось бы звериное клеймо.

Я вернулся к началу списка, проверяя себя, но результат не изменился.

Выходило, что король-то оказался голый! Рубанский потратил годы, деньги и положил кучу чужих жизней на поиски особых клинков, а того, что искал, так и не получил. Только мне верилось в это с трудом. Слишком уж много людей он разослал по всей империи и слишком многое знал об этой тайне.

Оставался другой вариант. Ученые попросту не почувствовали особую силу клинков и записали настоящие шашки в подделки. Художественной ценности или драгоценных инкрустаций в них и правда нет, к какой-то там древней эпохе такой экспонат не пришьешь. Даже если основа клинка и происходила из глубокой древности, перековка была не такой уж и поздней.

Не исключал я и третий вариант из области «теорий заговора» — что кто-то понимающий успел вынести шашки до приезда экспертов. Может подменить грубыми подделками, а может и вовсе украсть.

— А те экспонаты, которые ученые не приняли, где они теперь? — спросил я.

— Часть осталась в старом доме Рубанского. Что-то управляющий собирается продать, чтобы и эти деньги пошли по завещанию. Но там сейчас такой бардак, что не поймешь, что осталось, а что уже вынесли.