Падение (СИ), стр. 8
— Ох, Иван Павлович! И где вас только угораздило?
— Бык… — доктор не стал вдаваться в подробности.
— А-а-а! — Глафира едва подавила улыбку. — На Батыра, значит нарвались? Опять, змей, отвязался. Ай, что там говорить, каков хозяин, такой и бык! Давно уж говорено — на мясозаготовки Батыра сдать, так Гаврила Иваныч упирается. Говорит, мол — племенной! А сам уследить не может! Так, Иван Павлович — йодиком… Может, перевязать?
— Да нет, не надо, и так заживет, — махнув рукой, доктор склонил голову набок. — А что за Гаврила Иваныч такой? Что-то я его не припомню?
— Гаврила-то? — закрыв пробкой пузырек с йодом, сестричка поправила на голове белый колпак. — Да мужик наш. Когда трезвый — работящий такой, тихий, спокойный… Но, как выпьет — ровно какой варвар! Жену гоняет, детей… Батыр вот, на людей кидается. Ох, надо б его на мясо! Не Гаврилу — быка… А Гаврилу — к отцу Николаю. Ну, священник наш, знаете?
— Ну, уж отца Николая помню, — улыбнулся Иван Павлович. — Все церковь ремонтировал после пожара. Так восстановили, наконец?
— Церковь-то? Восстановили… Электричество провели. Теперь в ей — клуб! Кинопередвижка! А молящимся старую часовню поправили, чего ж. Батюшка же у нас общество трезвости основал! Всем пьющим помогает… Вот б и Гаврилу б — так ведь тот не идет, черт! Чертушко, не хуже своего Батыра… — Глафира покачала головой. — Иван Павлович! Вы пиджачок-то снимите — заштопаю, а то вон, порван. Давайте, давайте — я быстро. А то ведь дыра-то дальше пойдет! Да вы не переживайте — умею. Раны зашиваю, вот!
— Ну-у… — повел плечом доктор. — Неудобно как-то…
— Неудобно, Иван Павлович, на потолке спать — оделяло слетает!
Деревенские девчонки за словом в карман не лезли и уболтать могли любого.
— Ну-у… пожалуйста, вот… — доктор все же снял пиджак. — А что-то я Романа Романыча не вижу?
— Так уехал он, — вдевая нитку в иголку, рассмеялась сестричка. — В Петроград уехал.
— Что, насовсем?
— Не, родных навестить… В отпуске ныне Роман Романыч. Вернется! — Глафира слегка зарделась. — Мы ж, Иван Павлович, нынче все в профсоюзе, нам отпуска положены!
— Это правильно!
— Вот! Ой… Мне ж лекарства выдавать! Время!
Сестричка побежала по палатам, а Иван Павлович, надев пиджак, вышел во двор, к ремонтникам:
— Здорово, Никодим Ерофеич! И тебе, Василий, не хворать.
Оторвавшись от дел, кузнец Никодим вытер руки о фартук и, улыбаясь, подошел к доктору:
— Ну, здоров, Иван Палыч! Спасибо, не забываешь.
Кузнец, здровенный — косая сажень в плечах — мужичага в серой, распахнутой на груди косоворотке, был одним из первых друзей доктора в Зарном. Он не шибко-то изменился за прошедшее время и всегда выглядел старше своих лет. Борода, кустистые –в разлет — брови, широкий, с прожилками, нос… Обычное крестьянское лицо, но взгляд настороженный, цепкий.
— Говоришь, на леченье к нам? В санаторий?
— Да, на леченье, — улыбнулся доктор. — Ну и отдохнуть. Пресс еще не выписал?
— Выписал, — Никодим с гордостью расправил печи. — Вскорости придет. Патент вот на автомастерскую выправил. Так что начет «Минервы» своей не беспокойся… Это ж не машина, а чистый броневик или английская танка! Шофера-то что, отпустил?
— Так в Москву отправил.
— А обратно как? Сам?
— Да уж, верно, смогу.
— Сможешь! — уверенно кивнул кузнец. — По секрету тебе скажу — не меняй машину! Какого года?
— Десятого.
— Лет двадцать еще пробегает — точно. Кузов крепкий да и мотор — зверь. Не хуже нашего быка Батыра! — Никодим вдруг прищурился и с хитринкой взглянул на доктора. — Познакомился с Батыром-то?
— Тьфу! — сплюнул Иван Павлович. — И откуда вы все знаете-то уже?
— Так деревня ж! — кузнец хохотнул. — Это в городах всяк сам по себе. Никто никому не нужен, никто ни за кем не следит. В деревне-то по-другому — забыл?
— Да уж, тут забудешь! — махнув рукой, доктор исподволь справился про соседа Гаврилы.
— А, Мошников, что ль, Селифан? — вспомнил Никодим Ерофеич. — Нелюдимый такой…
— Вот уж точно, нелюдимый!
— Всегда такой был, — скупо пояснил кузнец. — С молодости, как жена в лихоманке сгорела, так Селифан все по войнам. Русско-японская… с германцем… Вернулся — ни с кем ни полслова! Хотя, знаю — герой. Наград у него — не счесть. Он же охотник…
Охотник… А нелюдимость — не преступление. Хотя… обрез-то наверняка, незарегистрированный! Кто же будет регистрировать обрез?
— Ох ты ж, Боже мой, какие люди! — подойдя к стойке администратора, оставшейся еще со времен трактира и «Гранд-Отеля», Иван Палыч развел руками. — Андрей! Вот уж не ожидал, скажу честно!
Сидевший за стойкою молодой человек в серой городской «паре» и белой сорочке с тонкий модным галстуком оторвался от журналов:
— Господи — Иван Павлович! Значит, это на вас «бронь» из Москвы? А я-то думаю…
— Андрюш! Рад тебя видеть!
— И я…
Рыжий, со щербинкой в зубах… Круглое крестьянское лицо, серые глаза, чуть оттопыренные уши. Среднего росточка, худой… и чрезвычайно подвижный. Все тот же венный помощник Андрюшка… Хотя, нет — повзрослел, вытянулся. Вон и усики уже пробиваются!
— А я, Иван Павлович, администратором здесь. Старшим! — привстав, с гордостью сообщил парнишка. — Как гостиницу-то национализировали, тетушка Аграфена к дальней родне подалась в Вятку. Остальные все разбежались, из старого персонала я один и остался. Вот, товарищ Гладилин мне и предложил — администратором. А что? Дело я знаю — сызмальства при трактире, в половых. У нас тут, окромя санаторных и обычные номера имеются. Вы Иван Палыч с Анной Львовной вечерком заходите на чай!
— Всенепременно, Андрей, всенепременно!
Доктор с любопытством осматривал «рецепшн». Все та же стойка, только за ней, не полки с бутылками, как раньше, а красочные плакаты Агитпропа… А вот музыкальный автомат — то же самый, старинный, с большими дырчатыми дисками.
Иван Палыч заулыбался:
— «На сопках Маньчжурии» играет еще?
— Да сломано все, — махнул рукой Андрей. — А чинить нету смысла. Радио хотим поставить! И в каждый номер — по репродуктору! Представляете?
— Красота! Слушай, Андрей… А где тут можно женскую шляпку купить? Ну, супруге…
— Так рядом, в лабазе!
— Который недавно ограбили?
— Ну, шляпки-то, чай, не унесли!
Хозяин лабаза Парфен Акимыч уже с порога встретил доктор жалобами:
— Ах, дорогой товарищ! Вот же жисть! Третьего дня обворовали, ограбили… Вчера вот, опять! Господи, Иисусе Христе! И следователь-то не едет никак… Хотя, обещан. Как думайте, найдут воров-то?
— Найдут… На то и милиция! Впрочем, у вас тут, кажется, дело-то политическое!
— Политическое⁈
— Ну да! Парфен Акимыч, шляпок женских нет ли?
— Шляпки? Да всякие! Посейчас, принесу…
Лабазник удалился в подсобку, а в дверь вдруг вошла женщина, неприметная, небольшого росточка, в серенькой длинной юбке и темном платке. В котомочке за ее спиной что-то позвякивало.
— Здравствуйте… Не знаете, бутылки сегодня берут?
— Бутылки? Не знаю, — рассеянно отозвался Иван Павлович. — А вон продавец…
— Вот вам и шляпки! Выбирайте.
Поставив на прилавок несколько шляпных коробок, лабазник глянул на женщину.
— Здравствуйте, Парфен Акимыч, — заискивающе заулыбалась та. — Бутылочки нынче примете?
— Здравствуй, Аграфена… Да уж, что с той делать — давай!
Кивнув, посетительница выставила на прилавок вытащенные из котомки бутылки — белые и светло-зеленые.
Щелкнув по каждой бутылке ногтем, лабазник довольно кивнул:
— По пять копеек приму…
— Уж давайте…
— Что бычка-то не надумали еще продавать?
Услыхав про бычка, доктор насторожился…
— Я-то бы давно его, ирода, на мясо, — взяв деньги, Аграфена махнула рукой. — Да Гаврила не дает никак… Ладно, пойду…
Женщина вышла, и Пафнен Акимыч прищелкнул языком:
— Хорошие бутылочки! Добрые, ранешние… «Красноголовка» — водка такая при старом режиме была. Хорошая! И откуда у Гаврилы такая? Это кто ж его поил? Ну, что, выбрали шляпку?