Атомщик. 1939 (СИ), стр. 21

— Значит, тебя похитили, ты не веришь, что отец может тебя защитить, и от того готова позволять всяким негодяям тобой помыкать?

— Нет… Да. Но я просто не могу ничего сделать.

— Если я пообещаю, что буду тебя защищать, могу я рассчитывать на твою помощь?

— Ты сможешь?

— А ты не видела? И чем дальше, тем сильнее я буду, но мне нужно, чтобы никто не помешал запуску моего прототипа.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Не недооценивай себя. Ты можешь больше. Сбор информации, слово там или тут, поддержка того, на кого я укажу. Ты станешь моим агентом, вроде тех, кого вербуют люди твоего отца. А я буду тем, кто встанет за твоей спиной, пока ты выполняешь условия сделки.

Антонов был странный. Его предложение звучало стыдно. Однако в то же время именно рядом с ним Ирка впервые за очень долгое время чувствовала себя спокойно. Ради такого, наверно, стоило попробовать.

— Я согласна. Какое первое задание?

— Никакого. Пока просто будь моими ушами. Ну и, когда в ЛТИ начнут набирать студентов на мой прототип, скажи да.

Ирка невольно ожидала какого-то продолжения, но Антонов сказал все, что хотел, и ушел… Словно его никогда и не было. Вот только она-то помнила, что был. Девушка подошла к кровати и рухнула на нее, раскинув руки. Она полежит так совсем немного, минут пять, может, десять. А потом надо будет сходить в гости к Ане и Тане — Антонов не просил ее помощи прямо сейчас, но она сама хотела что-то сделать для него.

Иду, прокручиваю в голове недавний разговор. Все-таки я не большой спец в вербовке. Да, был у нас фсбшник, любивший поделиться соответствующими историями, у самого у меня десятки лет опыта общения с людьми и умения видеть, что они на самом деле думают… Не слишком много, но некоторые вещи сами бросаются в глаза, если просто смотреть повнимательнее. Ирка Гоглидзе оказалась сломана. Я собирался использовать ее сломанность в своих целях. Не очень честно, не очень красиво, но я здесь и не в рыцаря играть собираюсь. Все ради дела.

Разминувшись на выходе из подъезда с двумя старушками, окинувшими меня подозрительными взглядами, я снова отправился ловить трамвай. Эх, мне бы Лагунова с его «Эмкой» завербовать, но с некоторыми людьми не стоит вести дела даже ради видимого удобства. Так под грохот колес и запах отмокающей после улицы шерстяной одежды я и добрался до Мариинки. В Ленгорсовете меня уже знали.

— К Петру Сергеевичу? — по пути мне задали этот вопрос раз пять.

Забавно, в первый мой приход сюда я сам эту фразу всем говорил, теперь получаю обратно. Круговорот инфильтрации в общество в природе.

— У Петра Сергеевича сейчас Николай Иванович, — секретарша Попкова тоже встретила меня со всем радушием. — Пирожок? Или сразу доложить, что вы пришли?

— Сегодня не срочно, — задумался я. — Когда Петр Сергеевич освободится?

— Где-то полчаса.

— Тогда предупредите его, что я подойду. А пока, — я не мог отвести взгляд от пирожка. Настоящий печеный, не жареный. — Не буду вас объедать. Лучше подскажите, где у вас тут столовая.

— Первый этаж, слева от входа, — секретарша Попкова все-таки всучила мне пирожок и проводила напутствием, чтобы я получше питался.

Все-таки приятная женщина, и волосы у нее свои, зря я на нее в первый раз наговаривал. Невольно задумавшись о том, как наше настроение и отношение влияют на восприятие людей, я спустился вниз, прошел через череду кабинетов, ловко воспользовавшись правилом левой руки. А что? Серьезные лабиринты требуют серьезных решений.

В столовой оказалось удивительно прилично. Я один раз издалека видел столовку ЛТИ, и там была именно столовка. Пар из кухни, длинные столы с лавками и бесконечная толчея студентов, часть из которых умудрялась есть прямо на ходу. Даже суп! Тут же были отдельные столы, чистые скатерти — клеенка, не ткань, но все равно. От недавно помытой посуды шел легкий пар и прямо-таки чувствовала запах чистоты.

Меня встретило несколько удивленных взглядов от занятых столиков, но возмущаться или проверять документы никто не стал. Я спокойно заказал тарелку щей, в которые мне щедро плеснули сметаной, гречку с котлетой из рубленого мяса и винегрет. Не очень впечатляюще для моего времени, но вполне себе для 1939-го. Как подсказала память Антонова: после отмены карточек четыре года назад проблем с продуктами в Союзе не было, и прогресс в деле питания пошел в гору. Или это только семей уровня Антонова касалось? Так-то я видел магазины, и там не сказать, чтобы был перебор с продуктами.

Расплатившись, я отдал за обед два с половиной рубля и пошел за свободный стол, задумавшись о финансовой стороне своей жизни. Крыша есть, на проект мне свои деньги не нужны — кажется, не все ли равно, сколько их будет. На трамвай точно наберется, цены в столовых вполне умеренные. Стипендии в сто пятьдесят рублей, конечно, на все не хватит, но у меня еще остались пара сотен от былой Антоновской роскоши. Вот только если мне траты пока не интересны, это не значит, что они не интересны тем, кого я буду привлекать.

— А с чего это ты решил, что другие хуже тебя? — хмыкнула шиза.

— Что ты имеешь в виду?

— Говоришь, мне деньги не нужны, а других хочешь заманивать сортами колбасы. Не с этого ли снисхождения и начинается контрреволюция?

— Говори серьезно.

— А где я не права?

— Хорошо, скажу сам. Если серьезно, то в атомном проекте достаточно творческой работы, которая будет вдохновлять кого-то и сама по себе, но есть ведь еще и много просто тяжелого труда. Его тоже нужно делать и делать хорошо.

— Думаешь, если человек зальет фундамент, а на нем поставят станцию, он не осознает, что это в том числе и его заслуга?

— Ты же понимаешь, я не про это. Мне больше хочется отблагодарить тех, кто станет хорошо трудиться, создать для них условия.

— Но тогда это вопрос и не про деньги, — буркнула шиза и как будто обиженно замолчала.

Раздражает она, но иногда все-так и польза от нее есть. Вот, помогла осознать, что мое время и 1939 год все-таки отличаются. И, наверно, я не так уж хочу, чтобы некоторые вещи менялись. Меня-то уже не исправить, а вот у других еще есть шанс. Неожиданно взгляд зацепился за пару знакомых лиц, сидящих в самом дальнем от входа углу. Вернее, одно знакомое, другое нет. Агент Романова оставила рабочее месте и хорошо проводила время в компании неизвестно мне молодого мужчины.

— Ревнуешь? — шиза сразу же перестала делать вид, что дуется.

— Нет, конечно. Просто разве ты не видишь разницу? Какой она была с нами, и как ведет себя с этим человеком?

— Моргает ресницами?

— Следит восхищенно за каждым жестом, пододвинула блюдце с хлебом, и разговоры. Ты же слышишь, как они обсуждают Испанию, революцию. И агент, которая точно успела повидать всякое дерьмо, просто искренне сочувствует простым людям. Не разбирает боевые действия, не пытается нащупать причины и связи. Просто за все хорошее, против всего плохого, и неважно какой ценой. У меня аж в нёбе засвербило. Тебе не кажется это странным?

— Тебе не кажется, что ты слишком остро реагируешь?

В этот момент Романова заметила меня и на мгновение застыла. Впрочем, она быстро взяла себя в руки, а через пару минут отпросилась у своего спутника в туалет. И проходя мимо меня, не разжимая губ еле слышно прошептала.

— Антонов, только посмей рассказать кому-то обо мне! Убью, кровью блевать будешь! И ни Гоглидзе, ни кто-либо еще меня не остановят, — и дальше проплыла, словно ничего не случилось.

А вот это была уже настоящая Романова. Впрочем, мне на самом деле было плевать, почему и для кого она играет роль хорошей девочки. Мне с ней в одной кровати не спать, детей не растить.

— Ты просто не давай мне повода, — я ответил так же тихо, но девушка меня точно услышала.

Настроение от небольшой перепалки почему-то не испортилось, а поползло вверх, и я вернулся к кабинету Попкова с хорошим боевым настроем. Причем очень вовремя. Петр Сергеевич как раз выходил из кабинета, прощаясь с незнакомым крупным мужчиной. Хотя нет, его черты лица мне что-то напоминали, и точно… Через мгновение вслед за мной к кабинету подошел тот самый спутник Романовой и крепко пожал руку этому человеку.