Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 6

Оболенский поднял глаза на князя.

— Когда вы введёте эти сборы, они первыми почувствуют удар. Их прибыль начнёт таять, а вложения перестанут окупаться. Они взвоют, государь, и начнут давить.

— На меня?

— На Веверина.

Всеволод улыбнулся улыбкой хищника, который загнал добычу именно туда, куда хотел.

— Вот именно, Оболенский. Вот именно.

Он вернулся к столу и налил себе вина из кувшина, который слуги поставили ещё утром. Отпил, смакуя, и продолжил:

— Купцы и бояре удавятся за свои деньги. Это закон, который работает безотказно. Пока Веверин приносил им прибыль, они были готовы за него в огонь и воду. Мечи обнажали, помнишь? Против моего ревизора мечи обнажали, потому что боялись потерять своё.

Он поставил кубок на стол.

— А теперь представь, что будет, когда они начнут терять. Когда Соколовы увидят, что их сыр не продаётся, потому что сборы съедают всю прибыль, а Елизаров поймёт, что его окорока гниют на складах, потому что возить их стало невыгодно. Когда Вяземские и Шуваловы подсчитают убытки и поймут, что их золото уходит в песок.

Всеволод наклонился к Оболенскому. Его голос стал тихим и вкрадчивым.

— Они сами придут к Веверину и скажут ему: хватит упрямиться, Сашка. Договаривайся с князем, пока не поздно. Отдай ему то, что он хочет, и мы все снова будем зарабатывать.

Он выпрямился и допил вино.

— Я обложу его так, что у него не останется ни друзей, ни союзников, ни выходов. Церковь защищает его тело, но Церковь не станет защищать его кошелёк, а без кошелька он никто. Просто мальчишка с кастрюлями.

Оболенский молчал, переваривая услышанное. План был жестоким, но изящным. Князь не собирался ломиться в запертую дверь. Он собирался сделать так, чтобы Веверин сам открыл её изнутри.

— Иди, — Всеволод махнул рукой в сторону двери. — Зачитай ему цифры. Объясни, что к чему и передай от меня лично: я буду ждать его визита. Когда он созреет и поймёт, что единственный способ выжить — это прийти на этот порог, встать на колени и самому отдать мне поводок.

Оболенский поднялся, сложил пергамент и спрятал за пазуху.

— Будет исполнено, государь.

Он поклонился и вышел.

Всеволод остался один. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Слободку, которая копошилась под его ногами как муравейник. Где-то там, в трактире с драконьей головой, повар готовил свой завтрак, не подозревая, какие тучи собираются над его головой.

Дёргайся, мальчик, подумал князь. Дёргайся, пока можешь. Скоро ты поймёшь, что дёргаться некуда.

Глава 4

Карета Елизарова въехала во двор трактира в полдень. Богато украшенный экипаж покачивался на весенних ухабах, разбрызгивая грязь из-под колес.

Я стоял на крыльце, вытирая руки полотенцем, и смотрел, как Винный Король выбирается из своего экипажа. Данила Петрович был одет по-дорожному, но с купеческим размахом — добротный кафтан шуба, высокие сафьяновые сапоги, соболья шапка, сдвинутая на затылок. В руках он бережно держал пузатый берестяной короб, перевязанный яркой красной лентой.

Прежде чем шагнуть ко мне, купец окинул цепким взглядом двор. Он посмотрел на свежие штабеля строевого леса, на деловито снующих плотников и новые котлованы под торговые ряды.

— А ты времени даром не теряешь, Александр, — уважительно протянул Елизаров, подходя к крыльцу. — Я-то думал, ты не так быстро за дело схватишься, а ты, погляжу, настоящую торговую крепость возводишь. Белозёров, небось, уже сгрыз себе все ногти от злости. Сашка! Принимай гостя!

Дети высыпали на крыльцо раньше, чем я успел ответить. Гриша, Сенька, Антон — все тут как тут, выскочили прямо в рабочих фартуках, и глазели на блестящую карету и на могучего купца.

Елизаров расплылся в широкой улыбке.

— А вот и молодёжь! — он присел на корточки, так что пола мазнула по земле, и протянул Грише короб. — Держи, малец. Это вам от дяди Данилы. Праздник на вашу улицу приехал.

Гриша осторожно, недоверчиво принял короб. Он потянул за ленту, приоткрыл берестяную крышку и заглянул внутрь. Глаза его стали круглыми.

— Конфеты! — завопил он так, что лошади Елизарова прянули ушами. — Сашка, тут конфеты! Настоящие!

— Ты как-будто конфет не видел, — расхохотался я.— Ты нам покупаешь, но тут же другие! — протянул он с придыханием и погладил коробку.

— Медовые, — довольно уточнил Елизаров, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — С орехами, цукатами и сушёными ягодами. Сам в лучшей столичной лавке выбирал, самые дорогие. Ешьте, пока зубы крепкие.

Дети мгновенно облепили Гришу, толкаясь и заглядывая в короб, откуда пахнуло сладкой патокой. Маша, чувствуя свою ответственность старшей, попыталась навести порядок, но куда там — Сенька уже тянул грязную руку за слипшимся комком медовой сладости, Петька толкался локтями.

— Эй-эй, галчата! — я громко хлопнул в ладоши. — Маша, забери короб и уведи их в дом. Поделите на кухне честно, каждому поровну. И чтоб без драк.

Маша серьезно кивнула, вырвала короб у Гриши и увела галдящую ораву внутрь. Елизаров проводил их взглядом и покачал головой, пряча улыбку в бороду.

— Хорошие у тебя ребята. Шустрые, цепкие. Улица их научила клювом не щелкать.

— Голодные были, вот и шустрые. Заходи, Данила Петрович. Покажу тебе кое-что интересное, ради чего ты по этой грязи ехал.

Мы прошли через зал трактира и спустились в ледник под зданием. Здесь, в глубокой прохладе и сыром полумраке на толстых дубовых полках, переложенных сухой соломой, лежало моё сокровище — пять пудов сыра с голубой плесенью, который мы с боем привезли вчера от Соколовых. Сорок увесистых головок, укутанных в чистую рогожу.

Елизаров остановился на пороге, едва мы спустились с лестницы, и шумно втянул носом воздух.

— Мать пресвятая, это что за дух? — он брезгливо поморщился, прикрывая нос рукавом кафтана. — Воняет как из-под копыт старой лошади. У тебя тут крысы не сдохли?

— Это, Данила Петрович, пахнет наше будущее богатство. Живой продукт. Полки из сухой сосны, чтобы дерево дышало и забирало лишнюю влагу, а солома нужна для правильной вентиляции. Тут целая наука, — я прошел вдоль стеллажей. — Идём наверх, там и попробуем.

Я взял одну самую зрелую головку, и мы поднялись на второй этаж. Сели за стол друг напротив друга. Елизаров не отрывал настороженного взгляда от сыра, будто я положил перед ним заряженную бомбу.

— Ты уверен, что это вообще можно есть? У меня от этого запаха аж слеза наворачивается.

— Более чем уверен. Смотри.

Я достал шеф-нож. Лезвие мягко вошло в желтоватую корку и разрезало головку пополам. Резкий аммиачный дух ударил в нос с удвоенной силой, но на срезе сыр был великолепен: нежно-кремовая мякоть, которую пронизывали ветвистые прожилки голубовато-серой плесени.

— Выглядит как роскошная отрава, — констатировал Винный Король.

Я молча отрезал тонкий ломтик и отправил себе в рот. Елизаров тяжело вздохнул, перекрестился для верности, подцепил свой кусок двумя пальцами и положил на язык.

Я наблюдал, как он жуёт, стараясь считать его ощущения через мимику. Сначала его широкое лицо скривилось от агрессивного вкуса. Затем глаза удивленно расширились. Челюсть замерла на полпути, и Данила Петрович уставился на сыр с выражением человека, которому только что открыли главную тайну мироздания.

— Ох ты ж, батюшки святы… — пробормотал он, судорожно проглотив. — Это что такое сейчас было?

— Сыр с благородной плесенью. Такого на Севере не делает никто.

— Я понял, что никто не делает! Я спрашиваю — как⁈ — Елизаров не выдержал, схватил ещё один кусок и затолкал в рот. — Вкус… он же как живой! Бьёт по языку как кулаком. Сначала соль, потом что-то грибное, потом сливки, а в конце — будто кедровых орехов погрыз. И всё это одновременно перекатывается! Ты как эту гниль заставил так звучать?

— Особая закваска, правильные перепады температур и мои навыки. Рецепт исключительно мой.

Елизаров открыл глаза и посмотрел на меня тем самым хищным взглядом, который я уже видел, когда он впервые попробовал хамон. Это был взгляд матерого дельца.