Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 30

Всеволод переглянулся с Оболенским. Ревизор едва заметно пожал плечами — мол, ничего страшного. Для столичных мастеров базовые продукты — не проблема. Они умеют работать с чем угодно.

Так они думали.

— Приемлемо, — кивнул Оболенский. — Мы согласны.

Я кивнул в ответ, не показывая удовлетворения. Теперь им придётся работать в жёстких рамках, где некуда спрятаться. Где базовый продукт должен сиять сам по себе.

— Теперь о сроках, — подал голос Михаил Игнатьевич.

Он отошёл от окна и сел за стол, положив трость поперёк колен.

— Турнир должен пройти через две недели, — заявил Всеволод. — Не вижу смысла тянуть.

— Две недели? — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Государь, это невозможно. Мы не успеем подготовить площадку.

— Какую площадку? — Князь скривился. — Поставьте несколько шатров, и дело с концом.

— Несколько шатров для тысяч зрителей? — бывший посадник позволил себе лёгкую усмешку. — Трибуны, кухни, торговые ряды, гостевые дома — всё это нужно построить с нуля. Это не делается за две недели.

— Две недели, — вмешался Оболенский. — Этого достаточно.

— Недостаточно, — отрезал Михаил Игнатьевич. — Аглая Павловна Зотова уже разослала приглашения по всему Северу. Удельные князья, бояре, заморские гости — им нужно время, чтобы доехать. Три недели — это впритык даже для ближних земель. Дальние не успеют.

— И сколько же ты предлагаешь? — процедил Всеволод.

— Два месяца.

— Два месяца⁈ — Князь ударил кулаком по столу. — Ты издеваешься, старик?

Михаил Игнатьевич не дрогнул.

— Я называю реальные сроки, Государь. Если хочешь, чтобы на турнир приехали люди, достойные этого зрелища — изволь дать им время.

Торг начался.

Всеволод требовал две недели. Михаил Игнатьевич упирался на двух месяцах. Оболенский предлагал компромиссы, которые отвергались обеими сторонами. Белозёров молчал, но я видел, как он шевелит губами, подсчитывая что-то в уме — вероятно, прикидывал, сколько денег принесёт каждая лишняя неделя подготовки.

Я не вмешивался. Сидел, сложив руки на груди, и наблюдал.

Наконец Оболенский поднял руку.

— Месяц, — сказал он. — Ровно месяц на подготовку. Потом — неделя турнира. Это наше последнее предложение.

Михаил Игнатьевич посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул.

— Согласны, — сказал бывший посадник. — Месяц на подготовку, неделя турнира.

Всеволод скрипнул зубами, но промолчал. Месяц — это было больше, чем он хотел, но меньше, чем требовал Михаил Игнатьевич.

— Записывай, — бросил Оболенский молодому писцу в углу. Тот вздрогнул и схватился за перо.

— Открытый формат на Посаде, — диктовал ревизор. — Пять раундов по правилу Основного Ингредиента. Пять Столпов Жизни. Один повар — один поединок. Месяц на подготовку, неделя турнира.

Перо скрипело по бумаге.

— Что-нибудь ещё? — спросил Оболенский.

До этого глава Владычного полка сидел молча, разглядывая свои ногти, будто происходящее его не касалось, ноо теперь он поднял голову, и его выцветшие глаза остановились на Всеволоде.

— Судьи, — сказал он скрипучим голосом. — Мы ведь ещё не обсудили судей.

Оболенский напрягся. Он явно рассчитывал, что этот вопрос поднимут позже, когда у них будет время подготовиться.

— Судей выберет город, — быстро сказал Белозёров. — Гильдейские старшины, уважаемые купцы…

— Нет, — Иларион оборвал его одним словом.

Посадник осёкся.

— Судьями будут трое, — продолжал старик. — Первый — Патриарх.

Всеволод дёрнулся. Белозёров побледнел. Даже Оболенский потерял на мгновение свою невозмутимость — его брови поползли вверх.

— Патриарх? — переспросил Князь. — Вы… вы уже говорили с ним?

— Нет, но… — Иларион кивнул. — Владыка с радостью согласится почтить турнир своим присутствием.

Всеволод стиснул зубы. Патриарх — это фигура, с которой невозможно спорить. Чьё слово — закон для всей Церкви и доброй половины мирян.

— Второй, — продолжал Иларион, — Глава Гостиной сотни.

Оболенский закрыл глаза. Он понял.

Глава Гостиной сотни — это старший над всеми торговыми людьми столицы. Человек, который держит в долгах половину князей и контролирует потоки серебра по всему Северу. Ссориться с ним — значит остаться без денег и поставок.

— Он тоже согласился? — голос Всеволода был хриплым.

— Данила Петрович Елизаров уже отписал ему, — Иларион позволил себе тонкую улыбку. — Он приедет лично. Его очень заинтересовали… перспективы нового торгового пути.

Князь перевёл взгляд на меня. В его глазах плескалась ярость.

— Третьего судью выберем на месте, — закончил Иларион. — Из тех, кто приедет на турнир. При всём честном народе, чтобы никто не мог сказать, что его подкупили заранее.

Он скупо улыбнулся.

— Возражения есть?

Возражений не было. Да и какие тут возражения? Патриарх и Глава торговцев — это стена, которую не прошибёшь. Всеволод мог давить на местных купцов, мог запугивать гильдейских старшин, но эти двое были ему неподвластны.

Оболенский первым пришёл в себя.

— Хорошо, — сказал он ровным голосом, хотя я видел что он напряжён. — Патриарх, Глава Гостей и третий по выбору. Принимается.

Писец в углу торопливо скрипел пером.

— Теперь, — я решил, что пора вернуть разговор в практическое русло, — есть ещё один вопрос. Транспорт.

Белозёров, который всё ещё приходил в себя после удара Илариона, встрепенулся.

— Какой транспорт?

— Турнир в Посаде, — я начал загибать пальцы. — Гости живут в городе. Тысячи людей каждый день будут ездить туда и обратно. Кареты, повозки, телеги…

Я сделал паузу.

— Город встанет, Еремей Захарович. Улицы забьются так, что люди не смогут ни въехать, ни выехать. Это будет хаос.

Белозёров схватился за голову. Он только что сообразил, какую проблему мы создали.

— Господи… — пробормотал он. — Это же… это же катастрофа…

— Не обязательно, — я улыбнулся.

Посадник посмотрел на меня с надеждой утопающего.

— У тебя есть решение?

— Есть, — я кивнул. — Большие повозки с лавками. Вместительные, на двадцать-тридцать человек. Пускаем их по кругу — от городских ворот до Посада и обратно. Постоянный поток. Плата — мелкая монета с человека.

Белозёров моргнул.

— Повозки с лавками?

— Именно. Людям не нужно гнать свои кареты через весь город. Они садятся в повозку у ворот, доезжают до Посада, смотрят турнир, потом садятся в другую повозку и едут обратно.

Я видел, как в глазах посадника начинают крутиться золотые монеты. Он уже считал.

— Мелкая монета с человека… — пробормотал он. — Тридцать человек в повозке… сотни гостей… за неделю…

— Много, — подсказал я. — Очень много, Еремей Захарович.

Белозёров выпрямился. Страх и растерянность исчезли с его лица, уступив место азарту.

— Это золотое дно, — выдохнул он. — Это же… это же целое состояние!

— И всё — в городскую казну, — я развёл руками. — Ну, или в твой карман. Как договоритесь.

Всеволод смотрел на своего посадника с выражением человека, который наблюдает, как союзник переходит на сторону врага и ничего не может с этим поделать.

— Еремей Захарович, — я подался вперёд. — У меня есть предложение.

— Слушаю, — посадник весь обратился в слух.

— На этот месяц — перемирие. Никакой грязной игры. Ты не травишь мне курьеров и снимаешь мытные заставы, не задерживаешь телеги мытарями, не устраиваешь проверок. Я не мешаю твоим людям торговать на Посаде, хотя могу это сделать. Ты знаешь.

Белозёров прищурился.

— А что взамен?

— Открытый рынок, — я пожал плечами. — Честная конкуренция. Кто быстрее и вкуснее накормит народ — тот и заберёт кассу. Твои харчевни против моих. Без подлостей и ножей в спину.

Посадник думал недолго. Жадность победила осторожность — как я и рассчитывал.

— По рукам, — он протянул мне ладонь.

Я пожал её крепко.

Всеволод сидел молча, глядя на нас с каменным лицом. Оболенский рядом с ним тоже молчал, но я видел в его глазах работу мысли. Он понимал, что произошло. Князь только что потерял контроль над своим же союзником.