Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 29

— Красивые слова, — процедил он. — Но меня не интересуют баллады.

— А что тебя интересует, Государь?

— Победа. Чистая и быстрая.

— Тогда тем более, — я пожал плечами. — Чем больше свидетелей, тем слаще победа. Разве нет?

Всеволод барабанил пальцами по подлокотнику. Оболенский рядом с ним чуть подался вперёд, и я поймал его настороженный, изучающий взгляд. Он чувствовал подвох, но не мог понять, где именно.

— Есть ещё кое-что, — сказал я и перевёл взгляд на Белозёрова.

Посадник вздрогнул, как будто его ткнули шилом.

— Еремей Захарович, — я обратился к нему по имени-отчеству, и это прозвучало почти дружелюбно. — Ты ведь понимаешь, что публичный турнир — это не просто зрелище?

Белозёров заморгал.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду деньги, — я откинулся на спинку и улыбнулся ему. — Большие деньги. Очень большие.

Белозёров смотрел на меня. В его глазах начинал разгораться знакомый огонек, который загорается у всех жадных людей при слове «деньги».

— Представь себе картину, — я заговорил мечтательно. — Тысячи гостей съезжаются в Вольный город со всего Севера. Удельные князья, бояре, купцы, ремесленники, простой люд. Все они едут смотреть на турнир века. И всем им нужно где-то жить, что-то есть, куда-то ставить лошадей.

Белозёров сглотнул. Я продолжал.

— Постоялые дворы забиты под завязку. Харчевни работают круглые сутки. Торговые ряды ломятся от покупателей, а городская казна собирает пошлины с каждой сделки, с каждой ночёвки, с каждой кружки эля.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Сколько это будет, Еремей Захарович? Прикинь в уме. Сколько золота упадёт в городскую казну за неделю такого праздника?

Белозёров открыл рот, потом закрыл. Его пальцы перестали теребить кафтан. Я буквально видел, как в его голове щёлкают костяшки, складываются столбики цифр.

— Много, — выдавил он наконец. — Очень много.

— Вот именно, — я кивнул. — А теперь представь, что всего этого не будет. Закрытый турнир на заднем дворе. Сотня гостей, которые приехали и уехали. Никаких толп и торговли. И пошлин тоже. Казна как была пустой, так и останется.

Я развёл руками.

— Твой выбор, Еремей Захарович.

Всеволод смотрел на своего посадника давящим взглядом. Он понимал, что я делаю, и пытался удержать Белозёрова одной только силой взгляда.

Но жадность оказалась сильнее страха.

Белозёров заёрзал на стуле. Промокнул лоб платком. Откашлялся. И наконец выпрямился, словно приняв решение.

— Государь, — голос его дрогнул, но не сломался. — Городу сие выгодно. Казна пуста, расходы велики. Мы должны… — он запнулся под взглядом Князя, но продолжил: — Мы должны делать открытый праздник.

Глаза Всеволода стали как два куска льда.

— Повтори, — сказал он тихо.

Белозёров побледнел, но не отступил.

— Городу нужны деньги, Государь. Открытый турнир их даст. Закрытый — нет. Да и государственная казна заработает. Разве плохо? Такое события раз в сто лет бывает. Да главное, что не война…

Несколько секунд Всеволод молча смотрел на своего посадника. Потом перевёл взгляд на Оболенского. Ревизор едва заметно покачал головой — спорить бессмысленно.

— Хорошо, — процедил Князь сквозь зубы. — Пусть будет открытый турнир. Место?

— В Посаде проведем. Там и места много, и земля не городская.

— Идёт, — рыкнул Всеволод.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

Первый раунд — за мной.

Оболенский выждал, пока Князь возьмёт себя в руки, и подался вперёд.

— Раз уж мы договорились о формате, — голос его был вкрадчивым, — давайте обсудим правила самого поединка.

Я кивнул. Самое интересное только начинается.

— Пять раундов, — продолжал Оболенский. — Пять поединков. С каждой стороны — по пять мастеров. Это мы установили ещё в трактире. Но есть один момент, который требует уточнения.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество.

— Один повар — один поединок. Выступил на арене — больше к печи не подходишь. Никаких замен и повторных выходов. Пять разных мастеров на пять раундов. Если кто-то нарушит это правило, то сразу проигрывает.

Он смотрел на меня, не мигая. Ждал реакции.

Я понимал, чего они добиваются. Они думали, что у меня нет пятерых мастеров и я рассчитываю выйти на арену несколько раз и вытянуть турнир в одиночку. Теперь они перекрывали мне эту лазейку.

Очень умно.

Жаль, что они ошибались.

Я нахмурился. Переглянулся с Михаилом Игнатьевичем. Тот едва заметно пожал плечами, изображая растерянность. Хороший актёр — недаром столько лет сидел в кресле посадника.

— Это… — я запнулся, будто подбирая слова. — Это серьёзное условие.

— Разумеется, — Оболенский кивнул с видом человека, который загнал дичь в угол. — Мы хотим честного соревнования. Пять мастеров против пяти мастеров. Без хитростей.

Я потёр подбородок. Тяжело вздохнул. Посмотрел в потолок, будто искал там ответ.

Всеволод наблюдал за мной с плохо скрываемым удовольствием. Белозёров тоже приободрился — ему нравилось видеть меня в затруднении.

— Пять разных мастеров, — повторил я медленно. — На каждый раунд — новый человек.

— Именно так, — подтвердил Оболенский.

Я помолчал ещё несколько секунд. Потом опустил плечи, как человек, который признаёт поражение.

— Ваша взяла, — сказал я с горечью в голосе. — Выбили у меня почву из-под ног. Я рассчитывал на другое, но… — я развёл руками. — Согласен. Один повар — один поединок.

Всеволод и Оболенский переглянулись. В их глазах сверкнуло торжество. Они думали, что только что выиграли важнейший раунд переговоров и лишили меня главного козыря.

Святозар сидел с каменным лицом. Иларион невозмутимо разглядывал свои ногти. Михаил Игнатьевич отвернулся к окну.

Князь и его ревизор только что собственными руками закрепили участие шестилетнего мальчишки в турнире. Оспорить это будет уже невозможно — правило установлено, руки пожаты.

Оболенский смотрел на меня своим изучающим взглядом. Бедняга. Он узнает правду только на арене, когда будет слишком поздно.

— Отлично, — Всеволод хлопнул ладонью по столу. — С этим разобрались. Что дальше?

Я позволил себе секундную паузу, чтобы стереть с лица горечь поражения и вернуть деловое выражение.

— Дальше — правила самих поединков, — сказал я. — И вот тут у меня есть предложение.

Оболенский чуть склонил голову, приглашая меня продолжать. Он снова был настороже — предыдущая «победа» его не расслабила.

— Теперь о самом интересном, — я откинулся на спинку стула. — О правилах поединков.

— Что с ними не так? — Всеволод приподнял бровь.

— Всё так, Государь. Просто я хочу сделать турнир по-настоящему зрелищным. Чтобы люди, которые приедут смотреть, увидели честную борьбу мастерства, а не соревнование кошельков.

Оболенский прищурился.

— Поясни.

— Охотно, — я подался вперёд. — Если дать поварам свободную тему, твои мастера, Государь, засыпят тарелки икрой, зальют трюфельным маслом, обложат золотыми листьями. Красиво? Да. Дорого? Безусловно. Но какое это соревнование? Это битва казны будет. Как можно оценить два разных блюда, без раскрытия их ключевого ингредиента?

Я обвёл взглядом стол.

— Зрители хотят видеть, как повар творит чудо из обычных продуктов. Как он превращает простое в великое. Вот это — настоящее искусство. Вот это заставит людей говорить о турнире.

Всеволод молчал, обдумывая мои слова. Оболенский постукивал пальцами по столу.

— И что ты предлагаешь? — спросил ревизор.

— Правило Основного Ингредиента, — я положил ладони на стол. — Каждый раунд объявляется один базовый продукт. Оба повара получают одинаковые корзины и готовят из этого продукта что хотят. Хоть суп, хоть пирог или десерт. Но основа — одна для всех. Никаких преимуществ и хитростей. Чистое мастерство.

— Какие продукты? — спросил Оболенский.

— Пять раундов — Пять Столпов Жизни, — я начал загибать пальцы. — Дары Воды — рыба и всё, что плавает. Дары Леса — дичь, грибы, ягоды. Дары Поля — мука, тесто, злаки. Начало Жизни — яйцо. Корень Земли — овощи.