Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 26

Мужик заморгал. Он явно не ожидал такого напора. Оболенский стиснул его ворот крепче.

— Я тебя спрашиваю.

— Дык… дык я посыльный, барин, — выдавил мужик. — От Михаила Игнатьевича. Велено все плотницкие артели на Посад гнать.

— Зачем?

— Как зачем? — мужик вытаращился на него, будто Оболенский спросил, зачем людям воздух. — Трибуны рубить! Гостевые дома ставить! Шатры тянуть!

— Какие трибуны? — Оболенский почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Какие шатры?

— Для народу, барин! — мужик всплеснул руками, насколько позволяла хватка на вороте. — Купцы-то со всего свету едут! На княжеский поединок глядеть!

Оболенский разжал пальцы.

Мужик отскочил, поправил кафтан и умчался в темноту, бормоча что-то под нос. А Оболенский остался стоять посреди улицы, как громом поражённый.

Мозаика сложилась.

Он понял. Наконец понял.

Голуби во все концы Севера — это приглашения. Зотова с её связями — это гарантия, что приедет знать. Посадские земли — это площадка, где Белозёров бессилен. Артели плотников — это трибуны для зрителей. Скупка домов — это гостиницы для гостей.

Веверин затеял не камерный поединок для кучки судей и купцов.

Он затеял гигантский публичный фестиваль.

И на этом фестивале Великий Князь будет соревноваться с трактирщиком на глазах у тысяч людей.

При удельных князьях, боярах, и другом люде. Мухлевать там будет физически невозможно.

Подкупить судей — не выйдет, слишком много глаз. Надавить силой — не выйдет, это публичный позор на весь свет. Разогнать толпу мечами — не выйдет, это война с Церковью и бунт черни.

А если они проиграют…

Оболенский сглотнул.

Если они проиграют — об этом узнает весь мир. Эта история будет передаваться из уст в уста, обрастать подробностями, превращаться в легенду. Через год её будут рассказывать в каждом кабаке. Через десять лет — петь в балладах.

Оболенский развернулся и быстрым шагом пошёл к ставке. Нужно срочно доложить Князю. Нужно срочно менять планы. Нужно…

Он остановился на полпути.

А что, собственно, менять? Отказаться от поединка? Поздно, слово дано при Иларионе. Запретить фестиваль? Не выйдет. Разогнать толпу силой? Это война с Церковью и политическое самоубийство.

Оболенский стоял посреди грязной улицы Слободки и чувствовал себя дураком. Они готовили ловушку для повара — а попали в его ловушку сами.

— Гору-то мы и не заметили, — прошептал он и расхохотался.

Глава 13

Вечер опустился на Слободку мягким, тёплым одеялом.

Я стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на своих людей. Не вмешивался. Просто смотрел.

В большой комнате горели свечи и потрескивал огонь в печи. Янтарный свет ложился на лица, сглаживал углы, превращал обычный вечер в картину из тех, что рисуют на иконах. Только вместо святых — мои детишки и гости.

Святозар с Иларионом сидели в углу, пили чай и о чём-то негромко переговаривались. Два старых волка — один в княжеском кафтане, другой в чёрной рясе. Ярик примостился рядом, но в разговор не лез, только слушал. Учился.

За большим столом было шумно. Матвей рассказывал что-то Тимке, размахивая руками. Тимка ржал, запрокинув голову. Федька с Лёшкой спорили о чём-то своём, тыча друг друга пальцами в грудь. Петька сосредоточенно жевал пирог, не обращая внимания на шум.

Варя сновала между столом и печью, подкладывала добавки, убирала пустые тарелки. Она двигалась привычно и легко, и лицо её было спокойным. Она тоже стала частью этого.

Наверху топали и визжали младшие. Гоняли друг друга, как обычно. Иногда сверху доносился грохот и следом — заливистый хохот. Варя поднимала голову, прислушивалась, качала головой и возвращалась к своим делам. Она к этому привыкла.

Мой взгляд скользнул по лицам и остановился на Макаре.

Четырнадцатилетний пацан сидел между Матвеем и Тимкой. Чёрные волосы, острые скулы, тёмные глаза, в которых обычно плескалась злость. Сейчас злости не было. Он сидел отмытый после бани, в чистой рубахе, трескал домашние пироги и слушал Тимкину болтовню с лёгкой усмешкой на губах.

Я помнил, каким он был, когда мы встретились. Ощетинившийся волчонок, готовый вцепиться в глотку любому, кто подойдёт слишком близко. После смерти деда он один держал харчевню в порту, разговаривал с тамошними братками, выгрызая себе место под солнцем. В четырнадцать лет. Это требовало стальных яиц и ледяной головы.

А сейчас он расслабленно и по-настоящему смеялся шутке Тимки. Впервые за всё время, что я его знал.

Он нашёл стаю, где можно опустить колючки и просто быть пацаном. Не выживать — жить.

Я перевёл взгляд на Матвея. Мой первый ученик надёжный, как скала. Он поймал мой взгляд и уверенно кивнул. Мол, всё в порядке, шеф. Мы здесь.

Потом на Тимку. Наглый уличный кот с быстрыми руками и ещё более быстрым языком. Он что-то втирал Федьке, жестикулируя так, будто дирижировал оркестром.

На Федьку и Лёшку. Братья по духу, если не по крови. Вечно спорят, вечно друг друга подначивают, но в деле всегда вместе дополняют друг друга, словно одно целое.

Петька тихий, молчаливый, но руки золотые. Он мало говорил и много делал.

Моя кухонная бригада и моя семья. Завтра я пойду на переговоры с Князем, чтобы эту семью защитить. Выгрызу правила, которые дадут нам шанс. Поставлю на кон всё, что имею.

Потому что это — моё и я никому не позволю это отнять.

— Сашка, — голос Святозара вырвал меня из раздумий. — Хватит подпирать стену. Садись, чай стынет.

Я усмехнулся и отлепился от косяка.

— Иду.

Когда младших загнали спать, а Варя ушла наверх укладывать Машу, я сдвинул лавки к столу.

— Матвей, Тимка, Макар. Кирилл. Садитесь.

Они подтянулись. Расселись вокруг стола, глядя на меня выжидающе. Святозар с Иларионом остались в своём углу, но я видел — слушают. Ярик замер у стены, скрестив руки на груди.

Я сел во главе стола. Помолчал, собираясь с мыслями.

— Завтра переговоры, — сказал я. — Будем обсуждать правила турнира с Князем.

Матвей побледнел. Он первым озвучил то, что висело в воздухе.

— Саш, — голос его был хриплым. — Кого мы выставим? У них заморские мастера. Они при дворах королей готовили и тысячу рецептов знают. Нас же в порошок сотрут.

Тимка нервно забарабанил пальцами по столу. Макар стиснул челюсти, в его глазах плеснулась знакомая злость. Кирилл молчал, но лицо его было напряжённым.

— Тысячу рецептов, говоришь? — я усмехнулся. — А теперь без паники и слушайте.

Они замолчали.

— Князь думает, что это будет свободный поединок, — я неторопливо заговорил, выделяя каждое слово. — Что его мастера выйдут и приготовят любое блюдо, которое у них получается лучше всего. Наверняка, что-нибудь дорогое. Трюфели. Лебеди в сахарной глазури. Какую-нибудь хрень с золотыми листьями, которую едят при дворах.

Матвей сглотнул. Тимка перестал барабанить.

— Но я не дам им готовить то, что они хотят, — я положил ладони на стол. — Потому что завтра я продавлю другие правила.

— Какие? — Макар подался вперёд.

— Правило Основного Ингредиента.

Пацаны замерли, пытаясь сообразить о чем я говорю.

— Каждый раунд — один базовый продукт, — я начал загибать пальцы. — Не блюдо на выбор, а продукт. И из него готовь что хочешь. Хоть суп, хоть пирог, хоть десерт. Но основа одна для всех.

Кирилл нахмурился.

— И что это даёт?

— Всё, — я откинулся на спинку. — Пять раундов. Пять Столпов Жизни. Первый — Дары Воды. Рыба, раки, всё, что плавает. Второй — Дары Леса. Дичь, грибы, ягоды. Третий — Дары Поля. Мука, тесто, сыр. Четвёртый — Начало Жизни. Яйцо. Пятый — Корень Земли. Овощи. Репа, морковь, капуста.

Я обвёл их взглядом.

— Понимаете, что это значит?

Матвей моргнул. Потом до него дошло.

— Они не смогут готовить своё…

— Именно, — я кивнул. — Их мастера привыкли к свободе. К дорогим продуктам, к заморским специям и рецептам, которые они оттачивали годами. А я загоню их в жёсткие рамки. Вот тебе рыба или брюква или раки и крутись как хочешь.