Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ), стр. 25
— И что с того?
— Уверенный человек — это человек, у которого есть план, которого мы не видим.
Всеволод раздражённо махнул рукой.
— Ты слишком много думаешь, Дмитрий Васильевич. Иногда наглец — это просто наглец. Он переоценил свои силы, вот и всё. Скоро он будет готовить для меня в цепях, а его драгоценные рецепты станут моей собственностью. Главное выторговать время, потому что он может запросить поединки через три дня и тогда мы не успеем привезти наших поваров. Возможно, на это он и рассчитывает.
Оболенский склонил голову.
— Возможно. Как скажете, Государь.
Но беспокойство никуда не делось. Оно засело где-то под рёбрами, тихое и назойливое, как зубная боль.
Этот повар что-то задумал. Оболенский чуял это каждой клеткой своего тела. За время службы в Тайном приказе он научился доверять этому чутью. Оно редко его подводило.
Вопрос был в том, что именно задумал Веверин и успеют ли они это понять, пока не стало слишком поздно.
В дверь постучали.
— Войди, — бросил Всеволод.
На пороге появился запыхавшийся человек в потрёпанном кафтане. Один из людей Белозёрова — Оболенский узнал его. Мелкий соглядатай, которого посадник использовал для слежки за неугодными.
— Ваша милость, — человек поклонился Белозёрову, потом ниже — Князю. — Срочные вести.
— Говори, — Белозёров подался вперёд.
— С утра в Слободке творится невесть что. Купцы Веверина носятся как ужаленные. Елизаров рассылает вестовых. Голуби летят во все стороны.
Оболенский насторожился. Почтовые голуби — это срочные сообщения на дальние расстояния. Зачем Елизарову срочно связываться со всем Севером?
— Дальше, — потребовал он.
— Щука с Угрюмым умчались в Посад, — продолжал соглядатай. — К старостам ремесленников. О чём говорили — не знаю, людей близко не подпустили.
— В Посад? — Белозёров нахмурился и повернулся к Князю. — Неспроста это, Государь. Чего они в Посад полезли?
Всеволод пожал плечами.
— Может, прячут что-то. Знают, что в городе мы их достанем.
— Может быть, — пробормотал Оболенский, но в голове уже закрутились шестерёнки.
Посад. Территория, где Белозёров не имеет власти, где старосты сами решают, кого пускать, а кого гнать в шею. По слухам, после того как Веверин выжег банду Кожемяк, посадские смотрели на него как на героя.
— Что ещё? — спросил он соглядатая.
— Ещё Зотова приезжала, ваша милость. Сидела у них в трактире, о чём-то совещались.
— Зотова? — Белозёров скривился. — Старая карга. Чего ей надо?
Оболенский промолчал, но внутри у него зазвенел тревожный колокольчик. Аглая Павловна Зотова была не просто старой каргой. Она была одной из самых влиятельных женщин Севера. Её слово имело вес в каждой богатой усадьбе от Вольного города до столицы. Если она сидит в трактире Веверина и совещается с его людьми — это неспроста.
— Свободен, — бросил он соглядатаю. — Продолжай наблюдать. Обо всём докладывай немедленно.
Человек поклонился и исчез за дверью.
Оболенский подошёл к окну и уставился на серое небо. В голове складывалась мозаика, но пока не хватало кусочков.
Голуби во все концы Севера. Посадские земли. Зотова с её связями среди знати. Купцы, которые носятся как ужаленные.
Что они затевают?
— Дмитрий Васильевич, — голос Князя вырвал его из раздумий. — Ты опять задумался. Выкладывай.
Оболенский повернулся.
— Пока не знаю, Государь, но мне это не нравится. Слишком много движения для людей, которые якобы загнаны в угол.
— Может, паникуют, — предположил Белозёров. — Мечутся, не знают, что делать.
— Паникующие люди не рассылают голубей по всему Северу, — возразил Оболенский. — Паникующие люди не едут договариваться с посадскими старостами. У них какой-то план.
— Какой план? — Всеволод нахмурился.
— Не знаю, — признал Оболенский. — Пока не знаю, но я выясню.
Он направился к двери.
— Куда? — окликнул его Князь.
— Пройдусь по Слободке. Посмотрю своими глазами, что там творится.
— Будь осторожен, — Всеволод хмыкнул. — Там теперь храмовники на каждом углу.
— Буду, Государь.
Оболенский вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. В голове продолжала биться одна мысль: они что-то упускают. Что-то важное. Что-то, что может перевернуть всю игру.
И ему очень не нравилось это чувство.
К вечеру Оболенский понял ещё меньше, чем утром.
Он провёл весь день на ногах. Ходил по Слободке, слушал, смотрел, запоминал. Пытался поймать обрывки разговоров, понять, что происходит, но люди Веверина держали рты на замке, а храмовники в чёрных плащах молча провожали его взглядами, от которых по спине бежал холодок.
Оболенский смотрел на улицу и пытался осмыслить то, что видел.
Слободка бурлила.
Мимо него пробежали двое мужиков. За ними проехала телега, гружённая всяким строительным барахлом. Где-то за углом стучали топоры. Кто-то орал, перекрикивая общий шум.
Они продолжали строить ярмарку. ЭТо понятно, да только суета была какая-то не строительная. Лишняя суета.
Сейчас район выглядел так, будто готовился к войне или к переселению.
Мимо протопала толпа мужиков — человек десять, с инструментами и мешками за спинами. Они шли быстро, деловито, не обращая внимания на окружающих. Оболенский проводил их взглядом. Артель свернула за угол и исчезла в направлении Посада.
Посад. Опять Посад.
Оболенский спустился с крыльца и пошёл по улице. Его сапоги чавкали в весенней грязи. Мимо проносились люди. Все куда-то спешили и были заняты делом.
Он остановился на перекрёстке и огляделся.
Слева, у покосившегося забора, двое мужиков торговались с третьим. До Оболенского долетали обрывки разговора — «…за сколько сдашь?..…а печь есть?..…к утру освободишь?..» Похоже, кто-то арендовал дом или покупал.
Справа, у колодца, молодой парень что-то втолковывал группе подростков. Те слушали внимательно, кивали. Потом разбежались в разные стороны, будто их из пращи выпустили.
Прямо перед ним проехала ещё одна телега. На этот раз гружённая не досками, а мешками. Оболенский принюхался. Пахло мукой.
Мука. Доски. Брёвна. Дома в аренду. Артели, которые идут на Посад.
Мозаика начала складываться, но картинка пока не обретала смысла. Чего они готовятся? К чему?
Оболенский двинулся дальше, стараясь держаться в тени. Он дошёл до трактира Веверина и остановился на противоположной стороне улицы.
Трактир сиял огнями. Двери были распахнуты настежь, из них валил народ — входили, выходили, кричали что-то друг другу. На крыльце стоял здоровенный мужик. Угрюмый, узнал его Оболенский. Правая рука Веверина по Слободке.
Мимо трактира проехали сразу три гружёные телеги. Возницы крикнули что-то Угрюмому, тот махнул рукой в сторону Посада.
Опять Посад.
Оболенский простоял там почти час, наблюдая. Масштаб происходящего был огромен и совершенно непонятен.
Когда стемнело, Оболенский двинулся обратно к ставке. В голове гудело от мыслей, но ни одна не складывалась в ясную картину.
Голуби во все концы Севера. Зотова с её связями. Посадские земли. Скупка домов. Артели.
Что они строят? Зачем им столько материала? На кой-чёрт им нужен Посад, где Белозёров не имеет власти?
Оболенский вернулся на крыльцо ставки и остановился, глядя в темноту. Где-то в Посаде горели огни — слишком много для обычного вечера.
Мимо пробежал мужик в добротном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. Он нёсся так, будто за ним гнались волки, и чуть не сбил Оболенского с ног.
Ревизор действовал на инстинктах. Рука метнулась вперёд и ухватила бегуна за шиворот.
— Стой!
Мужик дёрнулся, но хватка была железной. Он обернулся, и Оболенский увидел испуганное, потное лицо.
— Барин, пусти! — мужик заёрзал. — Мне срочно, велено…
— Кем велено? — Оболенский рывком развернул его к себе. — Ты куда несёшься, смерд? Что здесь происходит?