Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 43
Но что-то в этой картине мгновенно сбивало спесь и добавляло мрачной угрозы.
Позади рыжеволосого парня, неслышно ступая по дубовому полу, в зал вошли высокие мужчины в чёрных плащах. Анна мгновенно узнала эти черные плащи с серебряными крестами. Владычный полк. Личная инквизиция Архиепископа. Лица воинов скрывали глубоко надвинутые капюшоны, на поясах висели мечи.
Они не остались торчать у дверей. Двое проследовали за парнем, а остальные опустились на скамьи рядом с дружинниками.
Отец перестал улыбаться. Его глаза сузились.
— Мстислав Данилович, знакомься, — голос Святозара звенел от гордости. — Боярин Александр Владимирович Веверин. Тот самый умелец, про которого я говорил. И Ктитор Северной епархии.
Отец Анны медленно поднялся и протянул руку.
— Наслышан. Твои сыры в столице нарасхват идут. И вижу, Церковь тебя бережет пуще зеницы ока.
— Времена неспокойные, Мстислав Данилович. Рад знакомству, — Веверин пожал руку крепко, но без малейшего подобострастия.
Анна приподняла бровь. Этот парень в белом кителе держался с одним из самых влиятельных людей государства как равный. Это раздражало еще сильнее.
— У меня подарок для тебя, Святозар, — сказал Веверин, поворачиваясь к хозяину. — Кое-что особенное. Первая проба. С твоего позволения?
Князь кивнул. Веверин сделал жест рукой, и двое слуг внесли в зал странную деревянную подставку. На ней покоился целый свиной окорок. Сверху он был покрыт пугающим слоем белесой сухой корки, похожей на застарелую плесень.
Анна брезгливо сморщила нос. Окорок? Это и есть особенный подарок для пира? Соленая свиная нога, да еще и заплесневелая? Какая дикость.
Но Веверин подошёл к подставке и достал из ножен свой нож. Анна мгновенно подобралась, потому что это был не охотничий тесак и не кинжал. Веверин приготовил, невероятно узкий и гибкий инструмент профессионального шеф-повара.
Он начал срезать точными движениями жесткую шкуру и окислившееся желтое сало. Рука скользила с идеальным нажимом.
Под срезанной коркой показалось мясо.
Анна подалась вперёд, сама того не заметив. В горле вдруг пересохло.
Мясо было глубокого, рубиново-багрового цвета. Не серого, как у вареной солонины. Не розового, как у свежей свинины. Этот благородный, темный оттенок бывает только у мяса, которое прошло правильную выдержку.
Веверин приложил длинное лезвие к окороку и плавно повел на себя.
Тонкий, почти прозрачный ломоть отделился от туши. Сквозь него буквально просвечивало пламя свечей. Тончайшие белые нити жира пронизывали рубиновую мякоть мраморной сеткой.
Анна перестала дышать.
Она знала, что это такое. Читала об этом в книгах, которые ей привозили из-за южных морей. Слышала байки купцов. Окорок сухой выдержки. Легендарный деликатес, требующий многолетнего созревания, идеальной температуры и влажности.
И вот он лежал перед ней.
Веверин уложил несколько ломтей на глиняное блюдо и протянул Святозару.
— Пробуй, князь. Это называется хамон.
Святозар взял невесомый лепесток, положил в рот. Замер. Его суровое лицо дрогнуло.
— Ого-го вот это вкус… — выдохнул он. — Сашка… Это что ж такое?
— Свинина, соль и время, князь.
Мстислав Данилович, забыв про политес, сам потянулся к блюду. Взял ломтик, отправил в рот. На лице хитрого столичного политика появилось выражение детского изумления.
— Боярин Веверин, — сказал он хрипло. — Это… Я такого в жизни не пробовал.
Слуги начали разносить нарезанный хамон. Анне на деревянную тарелочку легла пара рубиновых лепестков.
Она взяла один тонкий, блестящий от подтаявшего жира, и положила на язык.
Жир растаял мгновенно, окутав рецепторы шелковистой волной, а следом ударил концентрированный вкус мяса. Соль была выверена до миллиграмма. Текстура плотная, но не требовала жевания. Мясо просто растворялось во рту.
Безупречно. Абсолютно, технически и алхимически безупречно.
Анна положила в рот второй ломтик. Она закрыла глаза, анализируя его. Искала огрехи или провал в технологии. Пересолено? Нет. Сухо? Нет. Вкус окислившегося сала? Ни капли.
Ни одной ошибки. Идеальный продукт.
Она открыла глаза и подняла взгляд на Веверина. Он стоял рядом со Святозаром, пил медовуху и улыбался. Спокойный и уверенный хозяин положения.
И Анну захлестнуло. Нет не от восхищения. Её накрыло жгучей профессиональной завистью.
Она три года училась у лучших. Считала себя вершиной кулинарного искусства в этой стране, а этот парень из лесной крепости просто взял и сделал то, над чем столичные гастрономы ломали головы.
Как⁈ Откуда он это знает⁈
Анна откинулась назад. Ее лицо оставалось надменной маской, но под столом пальцы до боли впились в ткань платья. Эго, взращенное на похвалах послов и Великого Князя, трещало по швам.
В этот момент слуги начали выносить главное блюдо пира.
На огромных подносах лежало седло сохатого. Мясо было искусно нарезано крупными кусками, окружено печеными яблоками и пареной репой. А рядом, в глубоких соусниках, плескался темно-рубиновый брусничный взвар.
Анне положили щедрую порцию. Она взяла нож. Отрезала кусочек дичи. Посмотрела на срез — волокна были плотными, но блестели от сока. Обмакнула мясо в глянцевый, маслянистый соус. Положила в рот.
И замерла во второй раз за вечер.
Сохатый — зверь тяжелый, постный. Приготовить лосятину так, чтобы она не превратилась в подмётку — настоящее искусство. Здесь же баланс был гениальным. Мясо явно шпиговали салом, оно томилось в жиру, оставшись упругим, но мягким.
Но главное — соус.
Анна прикрыла глаза. Они подали к седлу настоящую эмульсию. В этой глуши. Даже в столице не всякий может подать такой соус. Брусника давала яркую кислоту, мед — легкую сладость, но в основе лежал мощнейший фундамент из мясного колера и вина. Соус идеально пробивал тяжесть жира, очищая рецепторы для следующего куска.
Кто это готовил?
Она бросила взгляд на двери кухни. Там, нервно вытирая руки о передник, стоял пожилой мужик с простоватым лицом. Главный повар. Тот, чьи расстегаи она недавно назвала «походной едой». Анна готова была поклясться своей жизнью, что этот мужик не мог придумать эмульсию на деглазированном колере! Этому учат только на западе!
И тут она поняла. Веверин. Это он его научил.
Внутри Анны словно лопнула струна.
Два потрясения за один вечер её профессиональная гордость не перенесла. Если она промолчит и признает, что это блюдо — шедевр, значит, она распишется в собственной некомпетентности. Значит, три года ее учебы и столичный статус стоят меньше, чем опыт этого выскочки.
Ее разум, ослепленный уязвленным эго, выбрал нападение.
Анна с громким стуком отложила нож на блюдо. Отодвинула тарелку.
— Это что, местная шутка? — ее звонкий голос разорвал гул пиршественного зала.
Разговоры мгновенно стихли. Десятки голов повернулись к почетному столу.
— Мясо жесткое, как подметка старого сапога, — громко, с убийственным презрением заявила Анна, глядя прямо на Святозара. — Волокна не размягчены, его жевать нужно до второго пришествия. А этот ваш соус… — она брезгливо ткнула вилкой в рубиновую лужицу. — Кислая похлебка, от которой свернется желудок. Вы этим дружину кормите или почетных гостей?
В зале повисла мертвая тишина.
Федот, стоявший у дверей кухни, побледнел как мел. Его плечи поникли, он опустил голову, словно его ударили. Святозар нахмурился, его рука легла на край стола.
А Мстислав… Анна покосилась на отца. Тот даже не шелохнулся. Он продолжал цедить наливку, пряча в усах хитрую улыбку. Отец не собирался ее одергивать. Политик внутри него с удовольствием наблюдал, как эти провинциалы справятся с публичным оскорблением от столичной аристократки.
Анна выпрямила спину, торжествуя. Пусть попробуют возразить личному мастеру Великого Князя.
И тогда она услышала, как скрипнула отодвигаемая скамья.
Веверин подошёл к ней неторопливо. Он не выглядел оскорбленным. Просто встал напротив нее, оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на нее сверху вниз с таким ледяным превосходством, от которого у Анны похолодело внутри.