Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 35

Такого человека в подвал не посадишь, но и на свободе его оставлять нельзя.

Всеволод усмехнулся.

— Демьян.

— Да, государь?

— Позови тысяцкого и канцеляриста. Живо.

Фёдор Никитич явился через четверть часа.

Тысяцкий был из тех людей, которых природа словно вылепила для войны. Широкий в плечах, кряжистый, с обветренным лицом и руками, покрытыми старыми шрамами. Ему было за пятьдесят, но двигался он легко, без старческой скованности. Тридцать лет на службе, десятки походов, сотни битв. Человек, которому Всеволод доверял свою жизнь.

— Звали, государь?

— Звал. Садись.

Фёдор Никитич сел на лавку у стены. Он не любил кресла — говорил, что в них спина расслабляется.

Канцелярист, молодой дьяк по имени Прохор, устроился у маленького столика с письменными принадлежностями. Перо наготове, чернильница открыта.

Всеволод помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил.

— Я еду в Вольный город.

Фёдор Никитич не дрогнул, только чуть приподнял бровь.

— Когда, государь?

— Через три дня. Готовь обоз и личную сотню. Поедем без спешки, но и без задержек.

— Будет исполнено. Могу ли узнать цель поездки?

Всеволод посмотрел на тысяцкого внимательным взглядом.

— Хочу посмотреть на одного человека.

Фёдор Никитич кивнул. Он служил Князю достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов.

Всеволод повернулся к канцеляристу.

— Прохор. Пиши грамоту Ревизору Оболенскому.

Перо заскрипело по пергаменту.

— «Дмитрию Васильевичу. Срочно. Выезжаю в Вольный город лично. Буду через седьмицу или раньше. Готовь встречу. За объектом следить в оба глаза, но не трогать. Жди моего прибытия».

Прохор дописал последние слова и поднял голову.

— Всё, государь?

— Всё.

Канцелярист кивнул и закончил писать. Посыпал пергамент песком, свернул, запечатал.

— Кречетом, государь?

— Кречетом. Немедленно.

Прохор поклонился и вышел.

Фёдор Никитич остался сидеть на лавке, глядя на Князя.

— Шесть дней пути зимой, государь. Дорога тяжёлая. Могу ли спросить — кто этот человек, ради которого Великий Князь покидает столицу?

Всеволод рассмеялся без веселья.

— Повар. Трактирщик из Слободки.

Тысяцкий не ответил, но по его лицу было видно — он не верит, что дело только в поваре.

— Этот повар, Фёдор Никитич, заставил мою гвардию отступить. Церковь выдать ему охранную грамоту. Заставил боярские роды встать за него с мечами в руках. И всё это — за несколько месяцев.

Всеволод подошёл к окну и посмотрел на город.

— Такого человека нельзя сломать. Такого человека можно только купить. Или убедить. Или…

Он замолчал.

— Или что, государь? — спросил Фёдор Никитич.

— Или понять, чего он хочет и дать ему это так, чтобы он был мне благодарен.

Тысяцкий кивнул медленно.

— Мудро, государь. Силой такие люди не берутся.

— Вот именно. Собирай обоз. Выезжаем через три дня.

Фёдор Никитич поднялся и поклонился.

— Будет исполнено.

Он вышел, и Всеволод остался один.

Князь стоял у окна, глядя на падающий снег. Где-то там, за сотни вёрст отсюда, молодой повар даже не подозревал, что скоро к нему приедет сам Великий Князь.

Интересная будет встреча, подумал Всеволод. Очень интересная.

Посмотрим, что ты за человек, Александр Веверин. Посмотрим, чего ты стоишь.

Глава 18

Пятнадцать храмовников остались со мной. Вчера я арендовал для них отдельный флигель через два дома от трактира. Небольшой, но крепкий, с печью и местом для лошадей. Они ещё толком не обжились, вещи были разложены кое-как, но это дело времени.

— Савва, — позвал я. — Возьми кого-нибудь из своих. Поедем к купцу Елизарову.

Десятник кивнул и махнул рукой здоровяку по имени Ефим. Тот молча направился седлать коней.

Вчера стукнуло две недели как мы с Данилой Петровичем заложили окорока. Четырнадцать дней, за которые обычный свиной окорок должен превратиться в нечто особенное.

Мы работали по графику. На третий день вытащили окорока из ящиков с солью и обмыли холодной водой. На пятый — подвесили в леднике Елизарова, где гулял сквозняк и держалась ровная прохлада. Изредка я приезжал, проверял температуру, влажность, состояние мяса.

Энзимное ускорение работало как часы. Процессы, которые в обычных условиях занимают месяцы и годы, сжимались в дни. Белки расщеплялись, жир менял структуру, вкус углублялся и усложнялся.

Я знал, что получится и уже предвкушал выражение лица Данилы Петровича когда он попробует.

Савва подвёл мне осёдланного коня. Мы выехали со двора и направились через город.

Люди на улицах провожали нас взглядами. Двое храмовников в чёрных плащах — зрелище, к которому город ещё не привык.

Усадьба Елизарова стояла на окраине торгового квартала. Добротный дом в два этажа, высокий крепкий забор, широкие дубовые ворота для телег с товаром. Данила Петрович был человеком основательным, и всё вокруг него дышало купеческим достатком.

Слуга у ворот узнал меня издали, но, завидев двоих всадников в черных плащах позади, заметно побледнел и согнулся в торопливом, низком поклоне.

— Александр Владимирович… — пролепетал он, косясь на серебряные кресты храмовников. — Хозяин ждёт. Велел сразу к нему вести. С самого утра двор мерит, места себе не находит.

Мы спешились. Савва и Ефим двинулись следом. Дворня Елизарова брызнула в стороны, как мыши, едва завидев элиту Владычного полка.

Сам Данила Петрович выскочил на крыльцо, как только услышал скрип снега. Выглядел Винный Король так, будто его неделю пытали бессонницей. Лицо осунулось, под глазами залегли темные мешки, а пальцы нервно теребили богатую соболью опушку кафтана.

— Сашка! — купец скатился по ступеням, наплевав на солидность, и мертвой хваткой вцепился в мой рукав. — Наконец-то! Я уж думал гонцов за тобой слать! Беда, Веверин!

— Данила Петрович, на тебе лица нет, — я спокойно высвободил руку. — Что стряслось? Белозёров с проверкой нагрянул?

— Хуже! — выдохнул купец, обдавая меня запахом сбитня. — Мясо наше… Окорока! Они плесенью пошли! Все, до единого! Белой, пушистой такой дрянью покрылись.

Елизаров схватился за голову.

— Я ж говорил — без дыма сгниёт всё к лешему! Столько серебра в помойную яму… Скажи мне честно, Сашка, пропало добро? Всё псам скормим?

Я невольно усмехнулся, глядя на его искреннюю купеческую панику.

— Псам мы скормим тех, кто на наше добро позарится, а плесень — это хороший знак, Данила Петрович. Значит, всё идёт ровно так, как я задумал. Веди на склад.

Елизаров недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. Махнул рукой, показывая путь к каменным складским постройкам на заднем дворе. Пока мы шли, купец то и дело бросал косые, нервные взгляды на Савву и Ефима, которые молчаливыми тенями следовали в двух шагах позади.

— Слушай, — Елизаров поравнялся со мной и заговорил вполголоса, почти шепотом. — Я, конечно, слухи слышал… Весь город уже гудит. Но чтобы вот так… Это что же, Псы Господни теперь у тебя в мальчиках на побегушках?

— Это храмовая охрана Ктитора, — так же тихо поправил я.

— И что, они теперь постоянно с тобой? Как привязанные?

— Времена такие, Данила Петрович. Люди Белозёрова нервные стали, с ножами по чужим кухням бегают. Тайный Приказ в гости ломится. Приходится соответствовать.

Купец покачал головой, цокнув языком.

— Дела-а… Еще вчера от посадских отбивался, а сегодня с Церковью под ручку по моему двору вышагиваешь. Далеко пойдешь, Сашка. Если шею по дороге не свернут.

— Постараюсь смотреть под ноги, — я кивнул на окованные железом двери ледника. — Открывай давай свой склеп. Посмотрим, что там у нас выросло.

Елизаров звякнул связкой ключей, отпер замок и с натугой потянул створку на себя. Из темноты пахнуло холодом, и я шагнул внутрь.

В лицо сразу ударил плотный, прохладный сквозняк. Здание перестроили в точности по моим чертежам: воздух здесь не застаивался, постоянно циркулируя отдушинами. Никакой затхлой сырости или ледяного мороза — только сухая прохлада. Идеальная среда для выдержки.