Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 26
— А если объект откажется?
— Тогда Оболенский объяснит ему последствия отказа. Дмитрий Васильевич умеет объяснять.
Князь сел обратно в кресло и придвинул к себе чистый лист пергамента.
— Пиши ответ.
Демьян достал перо и чернильницу.
Всеволод диктовал медленно, взвешивая каждое слово.
— Ревизору Оболенскому. Приказ Великого Князя. Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола. Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке под усиленной охраной. Срок исполнения — седьмица.
Он помолчал, потом добавил:
— Приписка. Дмитрий Васильевич, я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика — нет. Действуй.
Демьян дописал последние слова и поднял глаза.
— Всё, государь?
— Почти. Добавь: если объект будет сопротивляться — применить силу, но доставить живым и целым. Повреждённый алхимик мне не нужен.
— Понял.
Демьян посыпал пергамент песком, свернул и запечатал княжеской печатью.
— Кречет уйдёт в течение часа, государь. К вечеру Оболенский получит приказ.
Всеволод кивнул и вернулся к своей карте западных рубежей. Разговор был окончен.
У двери Демьян остановился.
— Государь. Если позволите вопрос.
— Говори.
— Этот алхимик. Вы действительно верите, что он способен на то, что описано в деле?
Всеволод не обернулся.
— Я верю, что Оболенский не стал бы посылать срочную шифровку из-за обычного повара. Если он пишет «стратегический актив высшей категории» — значит, так и есть.
— И поэтому вы хотите его здесь, а не там.
— Именно поэтому. Ступай.
Дверь закрылась бесшумно.
Всеволод остался один, глядя на карту, но не видя её. Мысли его были на севере, в заснеженном городе, где молодой повар строил свою маленькую империю.
Строй, мальчик, думал Князь. Строй. Скоро ты будешь строить для меня.
Кречет вернулся затемно.
Птица тяжело рухнула на деревянный помост голубятни, распластав крылья. Оболенский лично снял костяную капсулу с лапы хищника и отослал смотрителя прочь. Этот ответ он хотел прочитать в одиночестве.
Сломал сургуч, развернул пергамент, поднёс к свече.
Первые строки он прочитал спокойно. Потом перечитал ещё раз, медленнее. К третьему прочтению его пальцы побелели на краях пергамента.
«Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола».
Оболенский закрыл глаза и досчитал до десяти. Не помогло.
«Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке».
Он скомкал пергамент в кулаке и швырнул его на пол. Потом подобрал, расправил, перечитал ещё раз. Может, он что-то понял неправильно.
Нет. Всё верно. Каждое проклятое слово.
Оболенский прошёлся по тесной голубятне, едва не сбив клетку с кречетом. Птица испуганно забилась, но он не заметил.
Князь написал ему про казну. Про то, что двести тысяч в год — это мелочь, которую можно собрать, повысив пошлины на соль.
Пошлины на соль!
Оболенский остановился у окна и упёрся лбом в холодную стену. За окном темнел город, мерцали огни в окнах домов. Где-то там, в Слободке, Веверин строил свою ярмарку, которая могла кормить Государство десятилетиями.
И Князь приказывал всё это разрушить. Ради чего? Ради того, чтобы посадить алхимика в подвал и заставить его варить эликсиры лично для престола?
Князь совершенно не думал о последствиях, о которых ему говорил сам Веверин. Он ведь опасен. Крайне опасен. Такой человек, если его обидеть, пойдет на крайние меры. Изменения в Вольном граде просто кричат об этом. Александр фактически отобрал город у Белозёрова и продолжит отбирать. Это ясно как день.
Даже если его удастся уговорить работать и варить нормальные зелья, то Оболенский знал, чем заканчиваются такие истории. Видел это десятки раз за свою карьеру. Талантливого человека запирают в четырёх стенах, обещают золотые горы, угрожают пытками. Первый год он работает из страха. Второй — из привычки. На третий начинает чахнуть, терять хватку, делать ошибки, а потом либо сбегает, либо умирает, либо превращается в пустую оболочку, способную только повторять заученные рецепты.
А Веверин на свободе? Веверин на свободе строил ярмарки, изобретал новые блюда, собирал вокруг себя людей. Его талант рос, влияние расширялось и деньги текли в казну рекой. Живая, работающая система, которая становилась сильнее с каждым месяцем.
Но Князю было плевать на систему. Князь хотел игрушку. Личного алхимика, который будет сидеть в подвале и варить зелья по первому требованию.
«Я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика — нет».
Оболенский зло рассмеялся. Забота о казне. Его Величество изволит шутить. Будто речь идёт о каком-то дьяке, который считает медяки в лавке.
Он много лет служил Государству. Ловил изменников, раскрывал заговоры, устранял врагов престола. Он знал, как работает власть и видел — ясно, отчётливо, как на ладони — что Веверин стоит больше живым и свободным, чем мёртвым или запертым.
Но разве объяснишь это человеку, который сидит во дворце и думает, что двести тысяч можно компенсировать просто повысив пошлины на соль?
Оболенский поднял скомканный пергамент и поднёс к пламени свечи. Бумага занялась, съёжилась, почернела. Он держал её, пока огонь не лизнул пальцы, потом разжал руку и смотрел, как пепел падает на грязные доски пола.
Приказ есть приказ.
Он мог сколько угодно злиться на глупость начальства. Мог мысленно называть Князя самодуром и параноиком. Просчитывать убытки, которые понесёт Государство от потери ярмарки. Всё это не имело значения.
Он — цепной пёс, а цепной пёс не обсуждает приказы хозяина. Цепной пёс идёт и рвёт горло тому, на кого указали.
Но рвать горло можно по-разному.
Оболенский спустился во внутренний двор резидентуры. Он постоял минуту, глядя на звёзды, потом направился к казармам.
Капитан Ермолов встретил его у входа. Молодой, квадратный в плечах, с цепкими глазами человека, который привык выполнять приказы и не задавать вопросов.
— Ваше Сиятельство?
— Планы меняются, капитан. Завтра я лично еду в Слободку.
— Сколько людей брать?
Оболенский помолчал, просчитывая варианты.
Можно было взять всех. Окружить дом Веверина, выломать двери, схватить повара. Именно так поступил бы тупой исполнитель, который думает только о результате.
Но Оболенский не был тупым исполнителем.
Он видел новую стражу Слободки. Все битые жизнью мужики. Щука — портовый король — тоже считает Веверина своим партнёром. Если начать штурм, эти люди вмешаются и будет кровавая баня. Его гвардейцы не могут штурмовать укреплённый район. Их слишком мало.
Нет. Так нельзя.
— Десять человек, — сказал Оболенский. — Лучших. Полный доспех и подготовь крытый возок с кандалами.
Ермолов нахмурился.
— Десять? Для захвата объекта с охраной?
— Для сопровождения. Я сам поговорю с Вевериным.
— А если он откажется?
— Он не дурак. Поймёт, что выбора у него нет. Когда за тобой приходит Ревизор Тайного Приказа с личным приказом Великого Князя — ты либо едешь добровольно, либо едешь в кандалах. Третьего варианта не существует.
Ермолов кивнул, но в глазах его читалось сомнение.
— А если всё-таки будет сопротивляться?
Оболенский посмотрел на него тяжёлым взглядом.
— Тогда ты возьмёшь остальных и стражу города, и окружишь Слободку. Никого не выпускать, никого не впускать. Но это — крайний случай. Я рассчитываю обойтись разговором.
Он повернулся к выходу, потом остановился.
— И ещё, капитан. Князь хочет алхимика живым и целым. Руки, голова, язык — всё должно работать. Если кто-то из твоих людей повредит объект — я лично сниму с него шкуру. Ты понял?
— Понял, Ваше Сиятельство.
Оболенский вышел на улицу и посмотрел в сторону Слободки. Там, за тёмными крышами, светились окна дома Веверина. Мальчишка наверняка ужинал со своими сиротами, считал дневную выручку, строил планы на завтра.