Шеф с системой. Крепость (СИ), стр. 14
Но интереснее всего было смотреть на Макара.
Портовый пацан, привыкший к простой еде, взял ломоть грудинки осторожно, двумя пальцами. Принюхался, словно ожидая подвоха. Потом откусил — и замер столбом.
Я видел, как прямо сейчас в его голове ломается кулинарная картина мира. Жёсткое, жилистое мясо, которое мясники отдавали дешевле, таяло на языке. Вкус был глубоким, сложным, с резкой остринкой перца, обволакивающей сладостью жира и благородной горечью костра.
Макар медленно прожевал, сглотнул и уставился на меня круглыми глазами.
— Александр… это же подошва была. Самый дешёвый срез. Как она… как?
— Магия, химия и физика правильного огня, малой, — я усмехнулся, бросая ему чистое полотенце. — Запоминай этот вкус. Скоро ты будешь готовить так сам. И за эту подошву богатеи будут отваливать серебро мешками.
За столом стоял лишь звук жующих челюстей и довольное мычание. Маленький, грязный, но невероятно вкусный пир победителей. Мы сидели в осаде, Белозёров перекрыл нам кислород, обложив район заставами и запретами, но прямо сейчас, на этом заднем дворе, мы чувствовали себя королями города.
Михаил Игнатьевич ел аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, но даже его выцветшие глаза блестели от удовольствия. Я подсел к нему, отодвинув пустой поднос из-под крыльев.
— Ну что, Игнатьич, — негромко сказал я. — Этим мясом мы будем вскрывать купеческие кошельки. Пора составлять список гостей на закрытый ужин.
Старик отложил нож, тщательно вытер губы платком и кивнул, мгновенно переключаясь в рабочий режим.
— Я думал об этом всю ночь, Александр. Если мы хотим собрать большие деньги на стройку Ярмарки, нам нужны те, кого Белозёров с сегодняшнего дня начнёт нещадно душить пошлинами. Владельцы мануфактур, хозяева красильных дворов, средние суконщики. Те, кому терять уже нечего. Человек пятнадцать наберется легко.
— Добавьте к ним проверенных, — согласился я. — Обязательно запишите Данилу Петровича Елизарова, моего партнёра по хамону. Он вхож во многие кабинеты. Добавьте Зотову. Поднимите старые списки тех, кто уже был на моих закрытых ужинах и исправно платил. Эти люди нам доверяют. Старые связи сейчас — наш главный актив.
Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи записную книжку и угольный карандаш.
— Список я составлю к полудню. Но как мы их позовем? Курьеров отправлять?
— У нас есть для этого средство получше, — отрезал я и повысил голос, оборачиваясь к хозяину местных улиц. — Угрюмый!
Здоровяк оторвался от здоровенного ребра, нехотя вытер руки и подошёл к нам, тяжело ступая по притоптанному снегу.
— Снаряжай свою Чёрную гвардию, — приказал я. — Как только Михаил Игнатьевич подпишет наши фирменные дощечки с драконом, твои парни должны разнести их по адресам. Вручать лично в руки каждому купцу. Как обычно.
Угрюмый ухмыльнулся.
— Обижаешь, шеф. Сделаем все в лучшем виде. Черная гвардия всегда готова.
— Отлично, — я повернулся обратно к бывшему посаднику. — Подготовьте таблички на всех.
Прохор. Приказчик.
Прохор, старший приказчик купца Первой гильдии Колыванова, переминался с ноги на ногу на пронизывающем холодном ветру и чувствовал себя полным идиотом.
Но идиотом весьма заинтригованным.
Ему было сорок пять лет. Он был солидным, уважаемым человеком, носил дорогую бобровую шапку, уважал порядок, обожал закон и ненавидел потрясения. А сейчас он крался по обледенелому, воняющему помоями переулку, прижимаясь к бревенчатым заборам Слободки, словно какой-то тать в ночи.
Утро в городе началось с форменной истерики. Еще до рассвета глашатаи нового посадника Белозёрова на всех торговых площадях зачитали указы. Слободку объявили запретным местом. Тотальное продуктовое эмбарго — ни зерна, ни куска мяса на ту сторону. А на всех выходах из неё выставили усиленные посты городской стражи, с приказом драть конский мыт с каждого курьера трактира «Веверин».
Когда купец Колыванов услышал это за завтраком, он побагровел так, что едва не словил апоплексический удар. И вовсе не из-за сочувствия к какому-то там повару, а потому, что Колыванов, его жена и обе дочери привыкли есть горячую пиццу «Маргарита», и никакие политические игрища нового посадника не могли отменить их желудочных привычек.
«Иди и достань мне пиццу, Прохор! Хоть из-под земли её выкопай, хоть у стражников отбери! Без пиццы не возвращайся!» — орал хозяин, швыряя в него горстью серебряных монет.
И вот Прохор шёл.
Он осторожно выглянул из-за угла. Впереди, метрах в пятидесяти, главную улицу перегораживала застава. Десяток стражников Белозёрова, закутанных в тулупы, мрачно топтались на морозе. Они выглядели грозно, но Прохор сразу заметил одну странность — им было решительно нечего делать.
Они ждали знаменитых курьеров с коробами на спинах, чтобы остановить их, потребовать пошлину, вытряхнуть душу, но ни одного курьера не было. Десятник злобно плевал в снег и ругался вполголоса, понимая, что его поставили охранять пустоту.
— Тоже за лепешками с сыром послали? — раздался вдруг за спиной Прохора хриплый полушепот.
Прохор вздрогнул и резко обернулся. Из соседней подворотни вынырнул Савелий — приказчик суконщика Вершинина, мужик такой же солидный и такой же напуганный сейчас, как и сам Прохор.
— Тьфу на тебя, Савелий, напугал до смерти, — выдохнул Прохор, хватаясь за сердце. — Ага. Хозяин бушует. А стража-то вон, стоит. Не пущают.
— Да плевать на стражу, — Савелий нервно огляделся, блестя глазами. — Ты слухи утренние слышал? Говорят, Веверин этот их хитрее оказался. Ты пароль-то знаешь?
— Какой пароль? — опешил Прохор.
— Эх, деревня. За медяк поделюсь, — Савелий хитро прищурился.
Прохор молча достал медяк и сунул ему в руку.
— «Дракон проснулся», — жарко зашептал Савелий ему в самое ухо. — Идем. Тут рядом, на Косой улице есть дом. Там окно. Увидишь.
Они поглубже натянули шапки и свернули в узкий проход между обледенелым срубом и высоким забором. Дошли до конца переулка и упёрлись в стену крайнего слободского дома, который глухим фасадом выходил прямо на городскую землю. Обычная обшарпанная стена и широкое окно с закрытыми ставнями на уровне груди.
Прохор оглянулся. Никого. Стража осталась далеко позади, на широкой улице, охраняя тракты.
Он сглотнул, чувствуя, как потеют ладони, подошел к окну, поднял кулак в кожаной перчатке и трижды постучал по дереву ставни.
Внутри что-то сухо щёлкнуло. Ставня приоткрылась ровно на ширину ладони. В полумраке блеснули чьи-то молодые, внимательные глаза.
— Кто таков? — раздался приглушённый мужской голос.
Прохор вдруг почувствовал себя так, словно участвует в государственном заговоре. Адреналин ударил в голову, смывая страх. Это было… невероятно весело.
— Дракон… Дракон проснулся, — хрипло прошептал приказчик.
— Чего нужно? Записку давай.
— «Маргариту» и пирог с мясом. Горячие.
— В следующий раз на записке пиши и с деньгами в ящик клади. Погуляй минут пятнадцать скоро будет.
Из щели высунулся небольшой деревянный лоток. Прохор, трясущимися от необъяснимого возбуждения руками, высыпал туда монеты. Лоток исчез. Ставня снова захлопнулась.
Приказчик прижался спиной к холодной стене, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Савелий рядом тяжело дышал и широко улыбался соучастнику. Он то записку положил с деньгами. Они нарушали прямой, гласный запрет посадника! И им обоим это чертовски нравилось. Эффект запретного плода превратил обычную покупку еды в опасное, пьянящее приключение.
Не прошло и пятнадцати минут, как ставня снова приоткрылась.
В щель аккуратно протиснулись две плоские, обжигающе горячие коробки. Одуряющий запах расплавленного сыра, чесночного масла и печёного теста ударил Прохору в нос, заставив желудок скрутиться в тугой узел.
— Держи, дядя. Бывай, не болей, — шепнул голос, и окно закрылось.
Прохор сунул горячие коробки под свой широкий тулуп, прижал к груди, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло, и быстро зашагал прочь из переулка.