Товарищ военврач III (СИ), стр. 25

— Чего там, Вань? — хором спросили Оксана и Коля, едва я вышел и прикрыл за собой дверь палаты.

Лица у обоих были встревоженные.

— Тише. Сердце у товарища Березина прихватило, коронарная недостаточность. Приступ я купировал, теперь тишина и покой, — ответил я, отходя от палаты с мнимым больным.

— Ну и славно… — выдохнула Оксана. — Я, то есть, имела в виду, что беда-то какая, конечно… Но для нас то, что тут ребятки из чрезвычайки будут ходить, только на́ руку.

— Из внутренних дел, — с умным видом поправил хмурый Чарный.

— Ой, слышь, ты, казак санитарный, не учи баушку щи варить, — отмахнулась та. — Внутренние дела кончились, когда тут вся эта заваруха началась. Теперь сплошь наружные. И, думается мне, совсем скоро военная контрразведка тут ещё кого-нибудь мехом внутрь вывернет.

— А у тебя охотники в роду были? — уточнил я у неё, отводя удар от насупившегося было Коли.

— Как узнал? — удивилась она, будто сразу же позабыв о своём воинственном настрое.

— Ну, про мехом внутрь вот эта поговорка. Это ж когда шкурки сушат, на дощечки так натягивают, чтоб просохли равномерно и не покоробились? — я снова говорил совершенную чушь, но сейчас она была гораздо нужнее, чем их бессмысленные подколки или тем более ссора.

— Ну да, так и делают. А ты где видал? Ты ж в столичном городе рос, вроде? — они оба смотрели на меня с одинаковым сомнением, но у Коли в нём так и сквозили бдительность с сознательностью.

— Да ходили с классом в лесничество как-то, на природоведении, — легко ответил я, радуясь тому, что вопросов о том, чем и как я «купировал приступ» Деду, удавалось пока избегать. — Вот там и видел. Сашка Герасимов, одноклассник мой, помню, спросил: «Дядя, а вы как их ловите?». Лесничий отвечает: «Кого в силки, кого капканами, внучок». А Саня на те шкурки, наизнанку вывернутые, посмотрел так хмуро, и говорит ему: «А я думал, сразу им доски в задницы запихиваете…».

Оксана фыркнула, Коля хрюкнул, напряжение, зревшее в коридоре, пропало.

— Ладно, — Смирнова махнула рукой. — Однако, дела не ждут, товарищи. У нас, Вань, ещё поход на толкучку, ты обещал! Коль, ты же с нами?

То, что в Коле я не ошибся, подтвердилось в который раз после ужина. Мы как раз собирались с Оксаной пройтись, как и было решено, до Базарной площади, которую теперь гордо звали Площадью Тамбовского колхозного рынка. Оттуда, если найти ничего приличного или «путного», как говорила Оксана, не получится, можно было дойти до толкучки на Первомайской. Наверное, там было что-то вроде стихийного рынка, я не знал. Эти двое продолжали быть гораздо приспособленнее меня к советской действительности, если только она не касалась хирургии.

— А деньги у тебя есть? — спросила товарищ военфельдшер. И, кажется, даже смутилась от прямого вопроса, хоть и не была в таком замечена ранее. Но я смутился ещё сильнее.

— Наверное… — это был вообще не тот ответ, какой ожидала бы услышать на откровенный вопрос женщина, задавшая его. — Надо в планшете посмотреть. Вроде было что-то.

— Было что-то… Его воля — одним свежим воздухом бы питался и служил задарма, как монах какой старорежимный, — буркнул Коля. И пояснил:

— Я с Харькова ещё, как приказ поступил, взялся следить. И тут в финчасти тоже, самому-то ему некогда, он же только людей ножами режет почём зря. Короче, водится денежка у доктора, не сомневайся, Пална, водится. Не доктор — жених!

И он дёрнулся, убирая голову от очередной близкой затрещины. Успел, специалист.

— Да я не в том… — начал было мямлить он, понимая, что дал маху.

— Ты за своими следи, сержант, а в чужие дела не мешайся! — голос у Смирновой был одновременно и командный, и зловещий. — Ноги в руки — и бегом за деньгами его. Мы тут ждём, без тебя не уйдём.

Он было покосился на неё криво, но она снова занесла руку, явно намереваясь повторить, и Коля резво зашагал вдоль по коридору.

— Балбес. Но верный и преданный, — вздохнула она, глядя ему вслед. — Скажешь ему в воду прыгнуть — про глубину не спросит, так шагнёт, хоть на лёд, хоть с моста. Ты приглядывай за ним, Вань. У него-то ясно, служба такая, а Лидку до слёз жалко. Я как вспомню те леса под Уманью…

Я тоже их помнил, те леса, как и нашу первую встречу. Помнил и то, как летела, падая и поднимаясь, Чарная к мужу, чудом обретённому на левом берегу Днепра. И как смотрели на них тогда Тимофеев с Краско. Как стояли молча, отводя глаза не только от пары молодожёнов, которую разорвала война, но и, кажется, от себя самих.

— Как там Гаврила Ильич? — спросил я.

— Ну конечно, кто о чём, а вшивый всё про баню, — улыбнулась она. — Стабилен Гавря, давление держится, температура субфебрильная. Катька от него не отходит, будильник из сестринской утащила — пульс меряет, журнал ведёт, всё по науке. А ещё разговоры разговаривает, песни поёт. В себя пока не приходил.

Ну, для вчерашнего покойника это уже очень хорошо, это, я бы даже сказал, многообещающе. Хоть и рано пока загадывать, зная о коварстве абдоминальных ранений.

— А ты завтра глянул бы до концерта, чего там Фимка с Генкой начеркали по той операции? — добавила Оксана. — Мало ли, напутают чего? Я по старости годов латынь-то и не помню почти, а у них там почти всё на ней.

— Ты, я не пойму, цену что ли себе набиваешь, что так всю дорогу в старухи норовишь? — удивился я. — За антиквариат больше предложат?

— Я вот тебе сейчас леща-то дам, доктор Николин, чтоб больше не пробовал так шутить неудачно! — она подняла руку. Но ямочки на щеках скрыть не смогла.

— Давай, давай, злая бабка, бей пионеров! — и я выпятил грудь, отведя руки назад, как Мальчиш-Кибальчиш с картинки в детской книжке.

Она рассмеялась, и вместо того, чтобы треснуть, обняла, прижавшись ко мне как-то отчаянно, изо всех сил. Я осторожно обнял её тоже, чувствуя, как расслабляются напряженные плечи и спина товарища военфельдшера.

— Чего, уже задарма договорились? По любви? — раздался голос Коли.

Мы не заметили, когда он подошёл. А он стоял в трёх шагах, держа в руках мой планшет, и ухмылялся, прямо скажем, вполне рискованно.

— А ну, отпусти! Отпусти, я ему сейчас глаз натяну! — зарычала Оксана, пробуя вырваться из моих объятий.

— Спокойно, товарищ Смирнова! — улыбаясь, скомандовал я. Выпускать её не хотелось совершенно. — Запрещаю уродовать личный состав!

— Как скажешь… те, товарищ военврач, — неожиданно покорно отозвалась она, замирая.

Отчего Коля вытаращился так, будто я на его глазах одной молитвой унял тайфун или лесной пожар.

Денег оказалось прилично. Новая должность, как и новое звание, оплачивались куда лучше Ваниного сержантского. Там, как говорила его память, даже с «полевыми» выходило чуть больше тридцати рублей в месяц. После присвоения внеочередного получалось аж под восемь сотен. Учитывая то, что тратить мне их было негде, не на что, да и ни к чему, а ещё то, что об их существовании я узнал вот только что, из накоплений получалась вполне себе сумма.

Оксана, которую я выпустил, убедившись, что деформировать сержанта она больше не собиралась, тут же начала прикидывать вслух, сколько можно купить картошки, ботинок, сатина-крепдешина, кастрюль и прочего барахла. И перестала она только тогда, когда поняла, что мы с Колей начинаем откровенно скучать.

— Так, ладно, орлы. Цены, бабы говорили, всё равно каждый день новые, особенно на Первомайской. Торговаться буду я!

Тон её сомнений не предполагал. Но мы и не планировали спорить с железной Оксаной Палной, вышедшей на финишную прямую к одной из любимых женских забав — трате денег на скорость.

И она не торговалась. Она пела!

Это был талант, достойный лучших сцен Союза, а не только торговых площадей Тамбова. Товарищ Смирнова играла на струнах торговых и колхозных душ виртуозно: то нежно и деликатно, как на арфе, то яростно, как на балалайке — с огоньком и напором. Благодарные зрители, толпясь и напирая, хлопали и свистели, биссируя в особенно экспрессивных участках. Мы с Колей только переглядывались время от времени так гордо, будто все покупки, что наполняли наши узлы и свёртки, были исключительно нашей заслугой. Хотя сами выступали даже не декорациями, а сугубо тягловой скотиной.