Товарищ военврач III (СИ), стр. 24

Сейчас он смотрел не на меня, а куда-то сквозь, и точно видел не стены палаты этого тамбовского госпиталя. Этому старому человеку было, что вспомнить, и то, о чём он говорил, я тоже понимал прекрасно.

— Тогда будем надеяться, что ваш эксперт найдёт что-то нужное и важное в бумагах. И что эту заразу мы тоже изведём, — проговорил я.

— Про заразу тоже верно, — фокусируя снова на мне зрение, хоть и с заметным трудом, ответил Березин. — Я, может, и не должен тебе этого говорить, но скажу, пожалуй. Что-то уж больно по сердцу мне слова твои и мысли…

Внутри шевельнулось было недоверие, слишком уж по-книжному прозвучало это, слишком похоже было на вербовку. Но я на то недоверие внимания не обратил, понимая, что сказанное будет важнее всех моих личных переживаний.

— Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, — начал он с известного и неоспоримого. — Сюда с фронта везут раненых, искалеченных и больных. Те, кого вы ставите на ноги, возвращаются в строй. Те, помочь кому здесь невозможно, отправляются дальше, вглубь страны.

Я кивал, понимая, что это присказка, а не сказка.

— Образцы почерка для сличения направлены в Куйбышев, Сталинград, Киров и Горький, туда, куда уходили эшелоны отсюда. Работа ведётся и там. Над этой загадкой, Ваня, сейчас ломает голову много народу. И дело тут не только в том, чтобы обезопасить вас здесь. Тут задачка куда сложнее.

Он замолчал.

А я только сейчас понял, что имел в виду старый чекист. «Карточки скорой помощи», документы, что заполнялись со слов раненых или по данным их персональных медальонов на ПМП и в медсанбатах, были первым документом. Вторым были истории, что заполнялись в госпиталях. И те, кто прибывал сюда с заправленной за пазуху или пришпиленной булавкой к шинели или бинтам карточкой, дальше уходил с историей болезни. И за то, что данные в обоих этих документах совпадали, отвечали медсёстры и лечащие врачи. И начальник госпиталя. Но когда в день приходит два-три военно-санитарных поезда, и один-два эшелона уходят дальше в тыл, потерять можно не только приколотую к сукну или бязи бумажку.

А если допустить, что здесь, в госпитале, находится агент врага, то становится вполне вероятно, что вглубь воюющей на пределе сил страны уезжали люди, чьи подлинные имена-фамилии никак не совпадали с теми, что были написаны чернилами или химическим карандашом в документах. И какой-нибудь Гюнтер Штольц или Хуан Пужоль становился Ивановым или Сидоровым, настоящим, со справкой, направленным на излечение в тот же Куйбышев или Горький. А потом там взрывались заводы или сгорали склады…

— По глазам вижу, понял правильно. Глаза-то умные у тебя, Ваня, — выждав, сказал Березин.

— Ага. Как у собаки. Всё понимаю, только сказать ничего не могу, — невесело улыбнулся я.

— Не можешь, или не хочешь? — резко переспросил он.

Глава 12

Это все семечки

— Ну, нового ничего я вам точно не скажу, Андрей Ильич, — ответил я. — А старое, одно и то же, смысла нет повторять.

— Не скажи, Ваня, — он как-то неопределённо повёл ладонью. — Не скажи.

Березин помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил задумчиво:

— Бывает, говоришь вот так из раза в раз одно и то же, и на каком-то повторе-прогоне, когда уж счёт давно потеряли, а новое что-то возьми да и найдись. Как в синематографе, понимаешь? Смотришь одну и ту же ленту, и вдруг замечаешь то, что упускал десятки раз. Я вот вспомнил вдруг, что тот, кто приходил на встречи с арестованными Муртазиным и Лиховым, по их словам постоянно скрывал лицо. И всегда молчал, бумажки только передавал, тем же мелким, бисерным почерком писаные. Один из них вспомнил глаза, голубые или синие, но без уверенности. И оба они показали, что ростом тот неизвестный был не выше метра семидесяти. И субтильного сложения.

— Или была, — добавил я.

— Верно, или была. Если только это не был один и тот же человек.

— Вряд ли, — я покачал головой. — Слишком много задач для одного и того же, будь он хоть дважды стратегического склада ума и трижды хладнокровный.

Дед прищурился.

— Думаю, в госпитале работала женщина, — продолжил я свою выкладку. — В дамскую уборную, конечно, могли зайти и сантехник, и плотник, и просто случайный мужик, но это всё слишком приметно, и с версией о том, что тайник посещали регулярно, слабо бьётся. А одновременно за короткое время приохотить двадцать человек к «лекарству», параллельно готовя документы и засылая в тыл шпионов под видом раненых — сложновато. Тут на полноценный отряд работы, а не на какого-то одного уникума.

— Возможно, — помолчав, согласился Березин. — Но я знаю случаи, когда один человек умудрялся наворотить столько дел, сколько потом двум Наркоматам не разгрести. В одиночку, представь себе. Были умельцы, и в Гражданскую, и после неё.

— Ну да. Но в любом случае, на субтильного голубоглазого я не тяну, — улыбнулся я, обводя себя руками. — И рост подгулял, и глаза серые.

— Тут уж не поспоришь, — вернул мне улыбку майор госбезопасности. — А на голубоглазую — тем более.

— Это не может не радовать. Но число подозреваемых в стенах госпиталя у нас всё равно измеряется десятками. Лучше, чем сотнями жителей Тамбова, конечно, но всё равно не то пальто…

— Как сказал? Не то пальто? — Андрей Ильич приподнялся на локте, и глаза его блеснули живым интересом. — Забавное выражение, надо запомнить. Это же из Маршака?

— Наверное, — пожал я плечами, в очередной раз едва не проколовшись с привычной мне по прошлой жизни лексикой. Чуть раньше тоже едва сдержался, чтобы в разговоре про препараты вместо старинного «приохотить» не выдать привычное «подсадить».

— Ну да, точно, он. Как там было? — старик явно веселился, но от чего, я не понимал. Радовался, что я не шпион? В его-то должности это было бы, мягко говоря, странно. — «Надевать он стал пальто — говорят ему: „не то!“»

— «Стал натягивать гамаши — говорят ему: „не ваши!“», — на всякий случай поддержал я, не имея представления о том, что говорить ещё. Стихи детского русского поэта Самуила Яковлевича в наших с Ваней памятях отложились крепко, ещё с детства.

— Ладно, закрываем избу-читальню, — вдруг сошла улыбка с его лица. — На таком уровне, чтоб до детских стишков, вряд ли кто-то знаком с русским языком из диверсионных групп фашистов. Заучить пару-тройку поговорок и применять их к месту — это одно. Но вот чтоб так, на лету́, в разговоре — это вряд ли.

— Ну да, неправильный я какой-то шпион получаюсь, — вздохнул я, будто сам расстроился, что так подвёл госбезопасность. — Вечно лезу куда ни попадя, на глазах постоянно, русским владею…

— И белорусским, — продолжил за меня он.

Вот так. Значит, зря я ему про вёску-деревню переводил. И это я же ещё жук⁈

— Ну да, — совсем уж повесил голову неудачный шпион Иван Николин. Для НКВД неудачный.

— Ну всё, в сторону шутки, — он снова стал серьёзным. — Расскажи-ка мне лучше, Ваня, подробнее, как сыграть сердечный приступ так, чтобы даже ваши не раскусили?

— Никак, — совершенно честно ответил я. — Нормальный врач, не вчерашняя школьница, поймёт если не с первого взгляда, то со второго точно.

— А ты не вчерашний? — скептично поднял бровь он.

— Я позавчерашний. Только у меня вчера война была. И сегодня не закончилась, — ровно, как мне показалось, пояснил я.

Но товарищ «Дед» неожиданно снова нахмурился. Складки между его бровей стали глубже, и взгляд, только что бывший почти дружеским, опять приобрёл ту самую цепкость.

— Странный ты, доктор Николин. Вроде, ты, а вроде и не ты. В тройке лучших на курсе, работать сутками со школьной скамьи начал. Характеристики отличные, устойчив морально, — он будто снова читал личное дело, так же ровно, без выражения, но уже моё. То есть Ванино. — Вот только как скажешь чего — враз кажется, что не по возрасту слова, не по роли реплики. Но прав снова: на войне умнеют быстрее. Те, кто успевает.

И вздохнули мы, отведя взгляды друг от друга, одинаково. Ветеран государственной безопасности и старый хирург в теле вчерашнего студента. Это не был вздох облегчения, конечно. На молчаливую солидарность он походил гораздо больше. На солидарность равных, и это явно удивило бы остальных коллег Березина. Но никого из них для того, чтобы обозначить то удивление, в палате на мою удачу не было.