Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 29

Но я слышал.

В восемнадцать десять Смолина сняла халат, сложила его в чехол и попрощалась со всеми, тем же коротким наклоном головы, что утром.

— Завтра в девять, — сказала она мне. — Спасибо за первый день, Михаил Алексеевич. Было содержательно.

Дверь за ней закрылась. Мы выждали, не сговариваясь, пока каблуки не простучали за окном и не стихли.

Первым не выдержал Феликс.

Коменданта прорвало. Он набрал воздуха и обрушил на стационар всё, что копил с девяти ноль-ноль, скороговоркой, почти без знаков препинания:

— И отдельно заявляю категорический протест против статуса «обычной совы» это грубейшее нарушение прав трудящейся птицы я комендант объекта, а не инвентарь я сегодня семь раз имел что сказать по существу включая замечание к порядку складирования плитки которое теперь пропало для истории и вынужден был издавать звуки достойные голубя, а этот её «угу» в мой адрес это была насмешка! Я слышал интонацию! Я требую занести протест в журнал отдельной строкой и компенсировать моральный ущерб орехами по двойной норме!

Он выдохнул, качнулся на жёрдочке и добавил уже человеческим, усталым голосом:

— Семь раз. По существу. Вы не представляете, как это тяжело, товарищ главврач.

— Двойная норма утверждена, — сказал я, и по стационару прокатился первый смешок.

Дальше высказывалась команда, каждый в своём жанре.

— Она сильнее меня, — Денисов сказал это спокойно, взвешенно, с уважением профессионала.

— А я вам скажу, что у неё… — вдохновенно начал Саня, обрисовав руками в воздухе нечто, не относящееся к протоколам, поймал взгляд от стойки и без паузы сменил курс: — … идеальный почерк. В журнале. Пишет разборчиво. Всё, молчу.

Все посмотрели на Ксюшу. Ксюша сидела за стойкой, прямая, как её собственный степлер и долго молчала, борясь с собой.

— Профессионал, — выдавила она наконец, честно и с ненавистью к собственной честности.

Стационар грохнул. Смеялись все, даже Ксюша в итоге не удержала угол рта, и два дня торфяного тления впервые дали трещину. Разрядка получилась общая, тёплая, из тех, после которых расходятся по домам легче, чем пришли.

В эту разрядку Саня и влез. С кружкой, не донесённой до рта, мысль пришла к нему на полпути и оказалась тяжёлой. Настолько, что он поставил кружку на стойку.

— Мужики. Ну вот день мы продержались, да. А неделю? А месяц? — он поставил кружку. — Феликс вон уже дёргается, у него от «угу» скоро нервный тик будет. Паскаль весь день просидел куском мебели, у него от неподвижности сахар падает. А она же не дура, вы видели, какая она. Сегодня на сову косилась, стену трогала. Вопросы пока не задаёт, потому что первый день, а потом ведь задаст. И что мы ей ответим, что стояк? У неё дежурства будут, ночные, она тут с ними одна останется, и чего, Феликс всю ночь будет «угу»?

Кружка Сани осталась стоять.

— Уточнение по срокам, — Денисов сказал это тихо. — Я вчера составлял график дежурств на месяц вперёд. Первое ночное у Екатерины Андреевны через восемь дней. Я могу его сдвинуть, перекрыть собой, выиграть ещё неделю. Но только одну, дальше график развалится, и она спросит почему. Так что вопрос у нас, коллеги, не абстрактный. Вопрос с датой.

Потому что сказал он вслух то, что я гонял в голове с самого утра. Врать долго не выйдет, и врать долго подло, она коллега, она будет дежурить с этими зверями, лечить их, оставаться с ними один на один, и каждый день лжи будет делать её слепее в её же собственной клинике.

А сказать правду означало доверить человеку из Синдиката, с выучкой Синдиката и невскрываемым лицом, тайну, у которой цена известна заранее, клинику закроют, химер по лабораториям, Феликса под протокол изъятия. Вэллора я в этом ряду даже мысленно называть не стал.

Все затихли.

— Разрешите заметить, — мрачно подал голос Феликс с жёрдочки. Он больше не протестовал и не требовал орехов. — Я в лаборатории уже был. Мне там категорически не понравилось.

И все, как по команде, повернулись ко мне.

Глава 10

Смотрели на меня долго. Я не торопился отвечать. Оба ответа, лежавшие на поверхности, были плохими, и выбирать между ними означало проиграть заранее.

Врать вечно нельзя, тут Саня прав. Сказать правду человеку с однодневным стажем и синдикатовской выучкой нельзя тем более. Значит, задачу следовало переформулировать, если оба варианта ведут в тупик, поставить вопрос иначе.

— Так, — сказал я. — Вопрос снимается. Мы не выбираем между «врать» и «сказать». Мы выбираем третье, проверить.

— Это как? — спросил Саня.

— Как всех. Смолина проходит то же, что проходил каждый в этой клинике, испытательный срок. Только настоящий, — я обвёл их взглядом. — Руки её я видел, руки у неё не хуже моих. Испытывать будем другое, то, что у неё внутри. Я начну давать ей задачи, в которых придётся выбирать между протоколом Синдиката и живым зверем. Не подстроенные, у нас таких задач каждый день по три штуки, надо только не отводить её в сторону, как я делал сегодня. Выберет зверя, всякий раз, когда будет больно и невыгодно, узнает всё, и узнает от меня. Выберет протокол, и расстанемся раньше, чем она успеет хоть что-нибудь услышать. По рукам?

Стационар выдохнул. Денисов кивнул первым, серьёзно и без колебаний, и по этому кивку я видел, что он вспоминает собственный экзамен, тот, о котором мы оба знали и который он в своё время сдал.

Саня выдохнул и полез за остывшим чаем. Ксюша молчала, как молчит человек, который услышал в чужом приговоре отголосок своего. Испытательный срок. Проверка того, что внутри. Всё это в её жизни уже было, с историей, которую мы оба помнили, и она первой из всех поняла, что я предлагаю Смолиной честную сделку.

— Феликс, — я повернулся к жёрдочке, где комендант сидел мрачнее тучи. — К тебе отдельно. Молчать придётся и дальше, потерпи. Но статус меняю. С этой минуты ты не «обычная сова». Ты контрразведка объекта. Операция под прикрытием, легенда «птица», срок до особого распоряжения. Наблюдение за объектом «Новый врач» веди в полном объёме, доклады принимаю наедине, после закрытия смены.

Перемена была мгновенной. Феликс выпрямился, распушился, глаза его вспыхнули огнём, и униженного молчальника на жёрдочке не стало, там сидел разведчик в тылу врага, и каждое его будущее «угу» превращалось из позора в шифровку.

— Есть принять объект под наблюдение, — отчеканил он с наслаждением. — Разрешите уточнить порядок кодовых обозначений в докладах?

— Разрешаю. Только без фанатизма, комендант.

— Фанатизм не предусмотрен уставом, — с достоинством ответил Феликс, из чего следовало, что кодовые обозначения он придумывал уже сейчас, все сразу.

Разошлись мы за полночь, и, закрывая клинику, я подумал, что с этого вечера у нас начинается странная жизнь, каждый рабочий день со Смолиной будет экзаменом, о котором знают все, кроме экзаменуемой. Оставалось надеяться, что принимать его мы будем честно. И что сдавать она будет так же.

Утром, ещё до первых пациентов, ко мне подошла Ксюша и положила на стол тонкую картонную папку, с аккуратной наклейкой «Администратор. Стажировка».

— Кандидаты, — сказала она, глядя чуть мимо меня. — Из оставшихся откликов. Я отобрала троих. Выбирайте вы.

Я открыл папку при ней, не откладывая.

Три резюме, к каждому её листок с разбором, опыт, сильное, слабое, вопросы на собеседование. Первая, женщина сорока двух лет, регистратура районной поликлиники, четырнадцать лет стажа, «умеет в очередь из тридцати человек». Второй, парень из зоомагазина, «знает корма и владельцев, не знает документооборот, обучаем». Третья, администратор стоматологии, «идеальна по бумагам, проверить на живучесть». Ни одной белой рубашки с проникновенным рукопожатием. Отбор был въедливый, её фирменный, тот самый, за который я и держал её на этой стойке.

Я закрыл папку и подвинул обратно через стол.

— Собеседования проведёшь ты.

Ксюша подняла глаза, впервые за два дня посмотрев прямо.