Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ), стр. 27

Диагноз я поставил, пока нёс переноску до стола.

— Когда меняли ему лежанку?

— Недели три назад… — хозяйка растерялась. — Хорошую взяли, плюшевую, с эффектом памяти…

— Синтетика?

— Ну… да, наверное.

— Вот и вся болезнь, — я выпустил Теслу на стол и провёл ладонью против шерсти, треснуло, куснуло в пальцы, кот дёрнул шкурой. — Смотрите. У него линька, эфирный подшёрсток сходит и трётся. Сам по себе он статику рассеивает, но вы положили его на синтетический плюш, и получился конденсатор. Три недели заряд копился, теперь сходит. Страшно выглядит, по сути безобидно, ему просто неприятно, когда за всё хватаешься и искрит.

— А лечение?.. — хозяин уже держал наготове телефон с калькулятором.

— Лежанку синтетическую выбросить. Постелить хлопок, старое одеяло подойдёт. И в зоомагазине купите заземляющий коврик для эфирных пород, рублей триста стоит, положите у миски. Через три дня ваш Тесла будет скучным нелиняющим котом. Полотенцем больше не тушить, вы ему этим шерсть и заряжаете.

Пара смотрела на меня с недоверием людей, которым в автосервисе сказали «у вас просто крышка бачка не закручена». Тесла на столе демонстративно вылизывался, стреляя искрами поменьше, скандал себя исчерпывал.

Страшный симптом, копеечная причина. В ветеринарии эта пропорция встречается чаще любой другой, только пациенты о ней не знают и платят за неведение страхом.

Проводив кота, я успел дойти до кофе, и тут телефон зазвонил снова.

— Михаил Алексеевич, — голос Смолиной звучал так, будто она и по телефону стояла по стойке «вольно, но недалеко от смирно». — Докладываю, с прежним работодателем расчёт завершён. Завтра выхожу. В девять ноль-ноль, как договаривались.

— Ждём вас, Екатерина. Форма одежды свободная, у нас, предупреждаю, ремонт.

— У меня свой халат, — сказала она, и по тону было ясно, что халат отглажен уже сейчас.

Я положил трубку. Саня, слышавший разговор, рефлекторно поправил на себе несуществующий воротник и пригладил волосы. Ксюша, слышавшая тоже, просто выпрямилась за стойкой, и температура в приёмной опустилась градуса на два, холодная война объявлялась возобновлённой с завтрашнего утра.

Вечером, когда все разошлись, я остался в стационаре с чашкой и осмотрел своё хозяйство так, как будет осматривать завтра посторонний.

Картина открывалась содержательная. На жёрдочке Феликс читал геккону лекцию о прибавочной стоимости к корму, геккон слушал с грелки, моргая вразнобой. Со шкафа Паскаль, невидимый до кончика хвоста, скандалил в пространство о ценах на сушёных мух у поставщика, «полтора рубля за штуку, грабёж среди бела дня». За фальшстеной сонно полыхивал дракон, знающий будущее лучше нас всех.

Обычный вечер обычной клиники Покровского.

Завтра в девять ноль-ноль сюда войдёт человек из Синдиката. Из мира, где за говорящую химеру дают собственную лабораторию и грант, где нелегальная разумная сова, это протокол изъятия, а дракон за фальшстеной, это такой уровень происшествия, что о нём даже думать не хотелось. Смолина уволилась, расчёт завершён, но глаза и выучку с расчётом не сдают.

Я допил чай и собрал личный состав.

— Слушать всем. Завтра выходит новый врач. Екатерина Смолина. Врач она сильный, человек, судя по всему, порядочный, и я взял её всерьёз и надолго. Но она из Синдиката, и пока я не буду уверен в ней до конца, действует режим. Феликс. С завтрашнего утра, в рабочие часы, ты обычная сова.

На жёрдочке воцарилось страшное молчание.

— Уточните формулировку, — попросил Феликс севшим голосом.

— Обычная сова. Птичьи звуки. Молчание. Максимум, угуканье. Никаких лекций, докладов, протоколов и цитат. Паскаль, тебя касается в той же мере, полное радиомолчание и слияние с местностью. Про фальшстену никто не знает, стены в кладовке тёплой не бывает, разговоров при новом враче на эту тему нет. Вопросы?

— Это не вопрос, это протест, — Феликс раздулся. — Молчать⁈ В рабочие часы, когда происходит всё самое важное⁈ Товарищ главврач, вы понимаете, о чём просите? Это же пытка! Я комендант объекта, я…

— А компенсация предусмотрена? — поинтересовались со шкафа. — За вредность. Молчание для существа моего интеллекта, это простой оборудования. Эклер сверх лимита покрыл бы моральные издержки.

— Лимит стоит, — сказал я. — Один в неделю, и тот заработанный. Молчание пойдёт тебе в стаж за вредность, при выходе на пенсию учту.

— Бюрократия, — вздохнул Паскаль, но по вздоху было слышно, что торг он затевал без надежды, для порядка, и режим принимает. В отличие от коменданта, слияние с местностью было его природным состоянием и оскорбить его не могло.

— Приказ есть приказ, комендант.

Я сказал это его же интонацией, его же строевым тоном, и удар пришёлся в точку, против собственного устава Феликс был бессилен. Он открыл клюв, закрыл, съёжился обратно до штатных размеров и мрачно отвернулся.

— Есть, — выдавил он наконец. — Обычная сова. Угу.

Прозвучало это трагически, и мне стало его почти жалко. Почти, потому что вариантов у меня не было.

В девять ноль-ноль дверь открылась, и в клинику Покровского вошёл другой мир.

Смолина была в том же строгом её стиле, что на собеседовании, укладка волосок к волоску, и через локоть у неё висел собственный халат, отглаженный до хруста.

Она поздоровалась со всеми коротким наклоном головы, обвела приёмную рабочим взглядом и задала первый вопрос на новом месте:

— Где у вас бахилы?

Вопрос правильный. С ходу еще одна галочка. Я указал ей на корзину с бахилами.

Она надела халат, взяла планшет и попросила показать ей картотеку и журнал, порядок ведения документации, «чтобы работать в вашей системе». Ксюша молча выдала ей журнал. Смолина открыла его на вчерашнем дне и с полминуты изучала запись, сделанную Ксюшиным почерком: «котик огненный, чихает искрами, дать вкусненького (любит с печенью), хозяйке накапать корвалол».

— У вас свободная форма анамнеза, — определила она наконец.

— У нас форма «чтобы любой из нас понял за три секунды», — сказал я. — Ваша задача на первую неделю, Екатерина Андреевна, освоить обе системы.

— Принято, — она сделала пометку в планшете, и я мог бы поклясться, что пометка выглядела как «освоить систему „вкусненького“».

Дальше начался приём, и на приёме выяснилось, что мы наняли стихийное бедствие районного масштаба.

Мужская половина клиентов теряла дар речи. Владелец бульдога, пришедший ругаться из-за вчерашнего счёта, забыл предмет претензии в дверях кабинета и ушёл, оплатив вдобавок корм и извинившись.

Дедушка с ожиревшим котом Марксом, наш постоянный, разглядел Смолину, приосанился и пообещал привезти ей яблок с дачи, «белый налив, доктор, вы такого в городе не найдёте». Саня отвечал на её рабочие вопросы басом, на пол-октавы ниже обычного, солидно и с расстановкой, и делал это ровно до момента, пока не поймал от стойки регистрации взгляд, которым обычно снимают часовых одним движением пальца. После взгляда Санин бас самоликвидировался.

Феликс держался, как партизан на допросе.

Комендант сидел на жёрдочке неестественно прямо, смотрел перед собой и молчал так, что молчание его было слышно в дальнем конце приёмной. Когда Смолина проходила мимо, его распирало на глазах, перья на загривке топорщились от невысказанных формулировок, зоб ходил. Наружу прорывалось только сдавленное, унизительное:

— Угу.

— Угу, — вежливо ответила ему Смолина в первый раз, и Феликса чуть не разорвало от того, что с ним разговаривают на этом языке.

К обеду она освоила журнал, к трём выучила, где что лежит, к четырём вправила вывих щенку так, что тот даже не заметил. Работала она хорошо, без пауз, без лишних движений, с точностью, от которой у меня, старого хирурга, теплело на душе. Денисов, ассистировавший ей на вывихе, вышел из кабинета с лицом студента, побывавшего на мастер-классе.

Отдельно состоялось знакомство со старожилами. У вольера Пуховика Смолина остановилась и разглядывала барса взглядом, в котором впервые за день читалось что-то похожее на чувство.