Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 43

В «Рэзи» всё вращалось и всё сверкало. Зеркальные шары над столиками, брызги фонтанов, светящиеся виноградные лозы, стеклянный потолок, расписанный цветами и птицами… Всполохи света хаотично множились, оркестр ревел. А Эрни чувствовала себя деревенской лошадью, внезапно очутившейся на главной улице большого современ-ного города. Впрочем, шум и дикое разноцветное мельтешение, от которого с непривычки кружилась голова, — это бы ещё ничего. Что действительно смущало Эрни, так это соотношение мужчин и женщин — 1:5, причём многие из последних казались как минимум полупрофессионалками. Чтобы господа, желающие угостить приятную даму игристым вином, и дамы, желающие быть угощёнными, легче находили друг друга, каждый столик был оборудован телефоном и приёмником пневмопочты.

Эрни испугалась, когда изогнутый металлический рог выплюнул капсулу с сообщением, адресованным ей.

Эрни отыскала взглядом двадцать третий столик и приняла предложение. С той минуты Берлин перестал быть ей чуждым. Это не значило, что она сроднилась с ним во всех его проявлениях. Просто робость человека, не освоившегося в новом окружении, больше не сковывала её. Странно, что от этого ощущения инородности Эрни в конечном счёте избавила не Ютта, её усердный чичероне, не Ха-Йо, познакомивший её с Вернером, и даже не сам Вернер, в чьём присутствии она вовсе не замечала никакого Берлина.

Впоследствии Эрни узнала, что Джеймс Эффингер — своего рода живая легенда. Его победоносное шествие по комнаткам простеньких девочек и будуарам светских львиц началось, когда он был ещё почти ребёнком. Эрни не усомнилась в этом (отметив про себя, что находится, вероятно, где-то в середине означенного диапазона или даже ближе к началу), но ей стало неприятно, когда кто-то в её присутствии назвал Джеймса дамским угодником. Да, у него много женщин. Очень много. И наверняка имеется набор приёмчиков, помогающих ему добиваться их благосклонности. Тогда, в «Рэзи», после того как Эрни назвала ему своё имя, он взял её руку и, прежде чем поцеловать, почти незаметным движением перевернул ладонью вверх. Вряд ли он никогда не делал того же с другими руками. И всё-таки «дамский угодник» в представлении Эрни — это напомаженный хлыщ, который более или менее успешно подражает киноактёрам, задаёт банальные вопросы и сыплет нарочитыми комплиментами, хотя на самом деле любуется только собой. С таким Эрни не знала бы, куда деваться от неловкости и скуки. А с Джеймсом ей было и ловко, и весело. Он просто сказал ей: «Вы очень красивы», — и она почему-то поверила. А потом посмотрела в зеркало и убедилась, что он не соврал: пожалуй, она ещё никогда не была так довольна своей внешностью. Они совсем не знали друг друга, но он угадывал, какое блюдо ей понравится, каких авторов она читает и о чём ей будет интересно разговаривать, а о чём нет.

Скорее всего, это безошибочное чутьё распространяется не только на женщин. В таком случае, наверное, именно оно помогло Джеймсу вернуться с войны живым и даже относительно невредимым. Оно же, вероятно, сделало бы его очень успешным коммерсантом, если бы он захотел. Но он не захотел. От Ютты, чьи знакомства поражают и широтой, и глубиной, Эрни узнала, что в своей богатой семье Джеймс считается непутёвым. Мол, кто-то у нас для того, чтобы работать, а он просто для красоты. Изучение истории искусств и игра на рояле — разве это работа? Впрочем, его в общем-то терпят. Долгов не делает, в скандальные истории не влипает — по нынешним временам и на том спасибо.

Действительно ли Джеймс красив? Да, очень, хотя Эрни не поэтому так легко согласилась уйти вместе с ним из «Рэзи». Сидя за своим столиком, она довольно смутно различала черты его лица, но это не было так уж важно. Она могла бы посмотреть на него со спины. Увидеть шею, увидеть, как лопатки угадываются под пиджаком, и этого бы хватило. Джеймса Эффингера окутывало нечто зыбкое, невидимое, но в то же время заметное издалека и мгновенно его выделявшее. Можно было подумать, что он сделан из другого материала, нежели мужчины, сидящие вокруг, даже если они тоже стройны, элегантно одеты и у них приятные, тонкие, чисто выбритые лица. Эрни не понравился ход её собственных мыслей, вернее, ощущений. Ещё чуть-чуть, и она сравнила бы Джеймса с вещью искусной ручной работы, стоящей на витрине среди фабричных изделий. Как это было бы грубо — и по отношению к другим мужчинам, и по отношению к Джеймсу. Тем не менее она почувствовала то, что почувствовала, и не могла этого изменить.

После того вечера и той ночи они встречались ещё несколько раз, чаще всего случайно. И им было хорошо. Эрни не верилось, что он почти годится ей в отцы. Он казался молодым. Да он и был молод! Разговаривать с ним было легче, чем с иным сверстником. Джеймс не сыпал остротами, как из рога изобилия, но Эрни никогда не видела его в дурном настроении, не сомневалась в искренности его улыбки, постоянно чувствовала, что интересна ему, хотя он ни о чём её не расспрашивал. Тем более не «зондировал» и не экзаменовал. Сам наизнанку не выворачивался, но и не скрытничал. О своих родных (банкирах и автомобильных фабрикантах) говорил с доброй иронией и только то, что было действительно интересно или могло развеселить.

Когда они с Эрни переместились из «Рэзи» в «более уютную обстановку» (и более дорогую), он рассказал анекдот о своей бабке, тогда ещё здравствовавшей. Она, эта бабушка Сельма, вышла замуж восемнадцатилетней за мужчину почти вдвое старше. Сразу же после свадьбы они отправились в Париж. Лувр, Тюильри, Нотр-Дам, Булонский лес — казалось бы, сколько впечатлений для молоденькой девушки! Но лицо Сельмы почему-то становилось всё мрачнее, а движения — всё скованнее. Наконец она потеряла сознание. Супруг испугался: для симптомов беременности было рановато. В больнице Сельма объяснила сестре, в чём дело: они с мужем не расставались больше суток, а у неё язык не поворачивался сказать, что ей надо на минутку отлучиться. Сестра передала это доктору, доктор — мужу. Тот расхохотался. Теперь, мол, ясно, откуда такая невосприимчивость к прекрасному: когда у тебя вот-вот польётся из ушей, тебе не до Венеры Милосской и не до улыбок Моны Лизы. Эрни тоже посмеялась, хотя, если честно, понимала Сельму.

— Кстати, — сказал Джеймс, вставая, — прошу меня извинить.

— Ну и я попрошу о том же, — улыбнулась Эрни и подумала: «Не потому ли он мне это рассказал, что я подозрительно долго не иду „пудрить носик“?»

Во время одной из следующих встреч Эрни захотелось спросить Джеймса о войне, и она отважилась на это. Он ответил, что ему повезло: он был избавлен от многих ужасов, которые довелось пережить (или не пережить) другим. Служил он на Восточном фронте: в российской Польше, в Сербии, Болгарии. Джеймс деликатно намекнул, что везде у него остались женщины, которых он любил, и, будь его воля, он бы ничем другим не занимался. Формальная цель его пребывания в тех странах, на чью землю он был вынужден ступить с оружием в руках, не имела ничего общего с тем, как он смотрел на людей, животных, деревья и здания, как вдыхал воздух, наполненный непривычными ароматами.

Когда Джеймс наигрывал попурри из южнославянских песен, от него, хотя он не был жгучим чернооким брюнетом, веяло Балканами: розовым маслом, тёплой ночью, морем, чабером, пажитником и паприкой, элегантно полинялыми отсветами австро-венгерской помпезности и цветистой турецкой ленью. А когда он заиграл Шопена, Эрни удивительно живо вспомнила, как в ранней юности ездила с матерью в гости к дальней родственнице в Краков и какое странное впечатление произвело на неё то путешествие. Была весна, но ей казалось, что на всём лежит налёт тревожной грусти — тупой, ноющей, иногда с едва уловимой сладковатой примесью. Она, эта специфическая самоупоённая польская тоска, висела над болезненно-зеленоватыми полями и лезла через тёмные дверные проёмы из подгнивших недр по-габсбургски высокомерных домов. Слушая игру Джеймса, Эрни отчётливо почувствовала печальный аромат ладана и пчелиного воска. Она не удивилась этому, хотя знала, что Эффингеры не католики. И не протестанты. Джеймс как бы невзначай упомянул это обстоятельство, прежде чем они с Эрни впервые оказались в постели. На случай если его топонимическая фамилия не навела её на соответствующую мысль.