Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 19
— Ах ты, бедняга… Ну не надо, не надо, а то целое Северное море наплачешь… Дай-ка я погляжу… Не так уж в общем-то и страшно… Помазать? Чем? А она у меня только что закончилась… Ладно, спрошу у Эрни.
Стук в дверь.
— Эрни? У тебя нет «Нивеи»? Я бы одолжил немножко для Мартина.
— Кажется где-то была… А что — она помогает от синяков?
— Да не то чтобы… Но его как-то утешает. Он бы, наверное, даже ел её, если бы ему разрешили.
— Проходи, сейчас поищу. А как же его угораздило? Он вроде тихий мальчик.
— Чтобы получить от Лемана, громким быть не обязательно. Это та ещё скотина.
— Ты тоже у него учился?
— Ага. Я ему, видно, чем-то особенно не угодил. Перед тем как меня бить, он трость в воде вымачивал. Влетало мне и по рукам, и по штанам. По икрам тоже, если я стоял у доски и слишком туго думал. Если один «жёлтый дядюшка» ломался, то на перемене Леман шёл к сторожу за новым, а до конца урока раздавал пощёчины. И ставил нас голыми коленками на ребро полена. А ещё я стригся совсем коротко, чтобы он не хватал меня за волосы и не заставлял крутиться вокруг своей оси.
— Да уж, богатая палитра методических приёмов… Прости, я понимаю, что тебе было не до смеха. Родители не жаловались директору?
— Жаловались, и не только мои. Без толку. Против Лемана было одно средство: подложить в штаны тоненькую подушечку. Правда, если он кого-нибудь ловил на этом, то отсчитывал вдвое больше. Поэтому я уж говорю Мартину: «Не надо, а то хуже будет».
— Бедный ребёнок… Нашла! Держи.
Эрни протянула Вилли круглую синюю жестянку.
— Спасибо. Я ложечкой немного зачерпну — на Мартина вполне хватит.
— Передай ему ещё вот это.
Эрни достала из коробки с котятами на крышке две продолговатые шоколадочки, закруглённые с обоих концов.
— А, «кошачьи язычки»? Он их любит, спасибо.
Вилли исчез. Вскоре из берлинской комнаты послышалось:
— Ну вот, теперь точно до свадьбы заживёт.
— Почему так всегда говорят? И даже если не заживёт… На свадьбе это место никто не увидит.
— На свадьбе-то нет, а вот после…
— Ты про то, о чём вы с папой рассказывали мне, когда я однажды утром…
— Про то самое, только тихо, дурачок, дама за стенкой. А здóрово ты тогда струхнул, да?
Всхлипывания Мартина постепенно стихли. Послышался двухголосый смех. Вилли, разговаривавший приятным мягким баритончиком, смеялся высоко. Эрни нравилось его негромкое самозабвенное «йи-йи-йи-и…», нравился и тот лёгкий полувозглас-полувдох, который он издавал при неосторожном движении. Эрни вообще любила пластичные мужские голоса, способные вспархивать, а не быть постоянно придавленными к земле. Её самый первый друг тоже по-детски хихикал, когда они возились на мостках, сталкивая друг друга в речку. Может, теперь его смех уже «осел»? А Фриц и Вернер смеялись почти беззвучно…
— Раз уж ты у нас без пяти минут мужчина, я прочту тебе забавную историю… Только маме не говори.
Эрни догадалась, что Вилли полез за книжкой «Грубые шванки», которую она у него видела. В магазине подобные издания пользовались бешеной популярностью среди юных покупателей. По тому, как они краснели и переминались, подходя к полке «Фольклор», было сразу понятно, какое именно народное творчество их интересует. Продавать такие книги подросткам вообще-то не полагалось, но Вернер смотрел на это сквозь пальцы.
— Ну, слушай, — начал Вилли. — «Три весёлые монашки странствовали по свету. Подходят они однажды к узкому мосту через бурную реку, а ступить на него не могут, потому что…»
Вскоре бедняге Мартину довелось пережить ещё одно потрясение. Как-то днём, когда Эрни не было дома, он проходил мимо её комнаты и заметил, что дверь приоткрыта. Воровато огляделся и тихо вошёл. Первым делом в глаза бросилось красивое платье, разложенное на кровати. Мартин бережно приподнял его. Под ним оказалось ещё одно… тоже как бы платье, только маленькое, белое, с кружевами по краю и на совсем тоненьких лямочках. Материя очень гладкая, даже немножко скользкая. Мартин понюхал, но пахло, к сожалению, только мылом.
Аккуратно вернув всё на место, он подошёл к столу, на котором лежала открытая тетрадка с рисунками. Портрет, ещё портрет. (Мартин видел этих господ, они довольно часто приходили к Эрни в гости. Всегда по одному. Чтобы оба сразу — никогда. Странно. Разве им троим не было бы веселее, если бы Эрни их познакомила?) Ну а тут что? Мартин стал листать тетрадку без особого интереса, и вдруг его бросило в жар. Танцующие женщины. Голые. Прямо совсем без ничего. Одиннадцатилетнее сердце сильно забилось от непривычного волнения — ещё не слишком настойчивого, но уже вполне ощутимого…
Со двора раздался знакомый посвист. Встрепенувшись, Мартин захлопнул тетрадь, подрагивающими руками отложил её в сторону и, чтобы посмотреть, кто из ребят его зовёт, лёг животом на стол, стоящий прямо у окна. Сквозь рубашку он почувствовал что-то мокрое и помертвел…
Вечером фрау Кернер встречает жилицу на пороге и сразу же грозно призывает младшего сына. Мартин показывается из берлинской комнаты и плетётся по коридору. Коротко стриженная, слегка лопоухая голова опущена так низко, что подбородок почти касается ключиц.
— Фройляйн Эрни, этот негодяй хочет вам кое-что сказать, — объявляет Мальвина и, подмигнув квартирантке, дотрагивается пальцами до уголков губ. Дескать, только не смейтесь. Потом поворачивается к мальчику. — Ты морду-то подними! Стыдиться раньше надо было!
Эрни с трудом удаётся исполнить немую просьбу хозяйки. На бледной мордочке младшего Кернера отчётливо выделяется большое синее пятно. Картина, достойная кисти экспрессиониста. Изобразив приступ кашля, чтобы был повод прикрыть рот рукой, Эрни старается произнести как можно серьёзней:
— Я тебя слушаю, Мартин.
— Простите меня, пожалуйста, фройляйн Эрни.
— Чего мямлишь? Громче давай! — требует Мальвина.
Он повторяет громче.
— За что я должна тебя простить, Мартин?
— Я был в вашей комнате, пока вас там не было.
— Ясно. А зачем?
— Не знаю. Просто так. Простите.
— Ну допустим. Только это, насколько я понимаю, не всё?
Фрау Кернер тычет мальчика в спину.
— Язык проглотил? Говори дальше!
— Я испортил ваш стол. Пролил на него чернила.
— Так… Не самая неприятная новость, но дело житейское. Бывает. И всё-таки я никак не пойму, почему у тебя синее лицо.
— Я… Чернила, когда пролились… Они легли на стол такой горкой. Я испугался и решил их выпить.
Эрни фыркает. Мальвина, тоже едва сдерживая усмешку, берёт Мартина за ухо.
— Ну? Что ещё надо сказать?
— Я больше никогда-никогда не буду входить в вашу комнату без спросу. И трогать ваши вещи. Ничьи вещи трогать не буду.
— Договорились, — смеётся Эрни.
Фрау Кернер в последний раз прикрикивает на сына:
— Брысь!
Мартин мгновенно исчезает, а женщины идут осматривать место преступления.
— Вот, фройляйн Эрни, глядите. Вещи ваши, слава те, йосподи, не пострадали, а стол Юстав с Вилли завтра же снесут в мастерскую. Сошлифуют пятно, отполируют крышку, и будет всё как новенькое. Вы уж простите нас, моего поросёнка и меня, за то, что недоглядела. И даже не всыпала ему, хотя следовало бы. Но вы поставьте себя на моё место. Прихожу я, значит, домой с покупками. Вижу, дверь ваша открыта, а мой разбойник припал к столу и чем-то хлюпает. Я ему: «Ты чего там делаешь, материно несчастье?» Он поворачивается, и тут я прямо сетку выронила. (Хорошо ещё, яиц там не было.) Сам он стоит белый, как простыня, а физиономия синяя, да ещё глазёнки со страху разъехались. Я так хохотала, что чуть, простите, не обмочилась. Ну как после этого было его наказывать? Только промыла ему сначала желудок, потом мозги.