Эрни. Мнения одной моралистки, стр. 16
— Добрый вечер, фройляйн Шёлер, — тихо сказал он, приподняв шляпу, и открыл перед Эрни дверь.
Фрау Кернер повезло с мужем — Эрни давно это разглядела. И всё-таки она, как и та женщина из песни, не понимала, почему то, что прекрасно, не имеет права нравиться многим. Как солнце и звёзды. И зачем клясться в верности одному, если это причинит боль другому. Наконец, разве не все мы слишком хороши, чтобы кому-то принадлежать? В голове ещё долго вертелось:
Сегодня, наконец-то выйдя в коридор, Эрни сразу же наткнулась на Вилли и Мартина, катающихся по полу в шутливой драке. Остановившись, чтобы квартирантка могла через них перешагнуть, они улыбнулись ей, как два пряничных конька. Оба слегка запыхались. Плечо младшего брата уютно помещалось в мягко присобранной руке старшего.
— Мартин, ты чего не в школе?
— У герра Лемана инфлюэнца!
— Поздравляю тебя с этим, — засмеялась Эрни и просочилась в кухню, чтобы налить себе кофе.
Вообще-то ей как квартирантке, которая столовалась в семье, должны были подавать завтрак, но сегодня она вышла поздно и предпочла никого не отвлекать. Фрау Кернер уже начала готовить обед. В такие часы довольно тесная кухня превращалась в поле брани — в обоих смыслах этого слова. Мальвина Кернер была из тех женщин, которые, несмотря на многолетнюю привычку, воспринимают обязанности хозяйки дома как крайне досадное бремя. Когда она готовила (а готовила она, кстати, очень неплохо), на всю квартиру раздавался грохот, смешанный с проклятиями. По кухне были разбросаны крышки, разлучённые с кастрюлями, перепачканные ложки, скомканные мокрые тряпки. Если мальчишки «лезли под руку», «мюттхен» изгоняла их при помощи полотенца, а то и поварёшки.
— Ах, чтоб тя лис уволок! Не умеешь — не суйся! Юсь лапчатый!
На квартирантку вспыльчивость фрау Кернер не распространялась. Даже сейчас, в разгар битвы, Эрни могла войти на кухню безбоязненно.
— Может, я пока что-нибудь нарежу или приберу? — сочувственно предложила она.
— Ещё не хватало! Вы нам не за то деньги платите, чтоб тут горбатиться. Да и вообще. Вы работающая девушка, вот и отдыхайте в свой законный выходной. А этого всего у вас будет полный рот, когда замуж выйдете. Как там, в Гамбурге, моя Криста? Скоро поеду к ней, погляжу… Знаете, пока она жила с нами, я её никогда домашней работой не нагружала. У нас не такая семья, где девушка приходит вечером от станка или от прилавка и давай стряпать, стирать и гладить, пока отец и братья пиво пьют. Ах, йосподи, как мне не хватает моей Кристы! Хорошо, что вы у нас поселились, фройляйн Эрни. А то была бы я одна с тремя мужиками: двумя поросятами и одним кабаном, который их совсем распустил. Они трое — та ещё шайка. Яблочки от лошади недалеко упали…
Отношение родителей к своим «поросятам» примечательным образом сочетало грубость с нежностью, причём у фрау Кернер преобладало скорее первое, а у герра Кернера, не скупившегося на ласковые подзатыльники, — второе. Однажды поздним вечером после очередной «конференции» с друзьями по цеху он встретил свою квартирантку на кухне, возле чайника, и, как бы оправдываясь, сказал:
— Вы, наверное, думаете, фройляйн Эрни, что я пренебрегаю отцовским долгом? — Прежде чем она разинула рот, чтобы возразить, он продолжил: — Понимаете, какая штука… Вилли шестнадцать. На войне я видел ребят его возраста висящими на деревьях по частям. Многие из них ничего хорошего в жизни не видели. Одни проповеди, запреты и побои. Потому я и думаю: пусть мои мальчики радуются, пока целы. А то ведь… Нацисты не сегодня завтра дорвутся до власти. Они, правда, говорят, что их военные игры только для защиты мира. Враги, мол, обложили нас со всех сторон, надо быть готовыми… Ну да в это даже необразованному человеку верить стыдно. И вообще, воспитывать детей сейчас труднее, чем раньше. Наши родители — те пока ещё твёрдо знали, кому что можно, чего нельзя. Теперь всё как-то перемешалось. Сам чёрт ногу сломит. Глядишь, из этой сумятицы и выйдет что-нибудь хорошее. А держаться за старое глупо, это уж точно… Гляди-ка, куда меня занесло! Я, собственно, что хотел сказать: я, может, и не самый строгий отец, но если повадки моего Вилли вас беспокоят, то вы скажите — я его быстро приструню. Жена мне уже все уши прожужжала: «У нас в доме жилица, а он валяется в берлинской комнате в чём я его родила».
— Герр Кернер, я не вижу в поведении вашего сына ничего оскорбительного для себя. Он чистоплотный, не сквернословит, не чавкает, как свинья, за столом, не входит в мою комнату без стука… Вот я иной раз бываю вынуждена его потревожить, да ещё и ночью или рано утром. Но если я появилась в вашей квартире, это не значит, что Вилли не должен чувствовать себя дома как дома. Он хороший парень, а вы, хоть это и не моё дело, прекрасный отец. Сама я, кстати, тоже не монашка и благодарна вам за то, что вы разрешаете мне иногда принимать друзей под вашим кровом.
— О чём тут говорить? Мы, слава богу, люди из плоти и крови и всё понимаем. Современная женщина имеет право на холостую жизнь.
Как и весь новый мир (к которому Густав относился вполне уважительно, пускай и с лёгким недоумением), жизнь в квартире Кернеров была устроена довольно своеобразно, если не сказать безалаберно. Места, в общем-то, хватало, но у одиннадцатилетнего Мартина не было ни собственного письменного стола, ни даже собственной постели. Уроки он делал на кухне, или на материнской швейной тумбочке, или в берлинской комнате, а спал с отцом, которого фрау Кернер, судя по часто повторяемым шутливым намёкам, считала главным виновником того, что аист в третий раз «укусил её за ногу». Сама она спала отдельно от мужа, видимо воспринимая это как простейший способ планирования семьи.
Наблюдая жизнь юных Кернеров, Эрни часто пыталась представить себе детство своего Фрица. В отличие от Вилли и Мартина, он рос в «правильном» доме, где у него имелась собственная комнатушка, но чтобы он был более счастливым ребёнком — это вряд ли. Как-то раз, когда Фриц ещё жил у родителей, он привёл Эрни к себе. Мать и отец в те дни гостили у какой-то родственницы. Представить им свою подругу Фриц мог бы только в качестве будущей жены.
Итак, Эрни вошла в его комнату — аккуратную закрытую коробочку. Первое, что бросилось в глаза, — «Студ. хим. Хелена Вильфюр» на прикроватной тумбочке (ничего удивительного: хорошая литература не делится по половому признаку). Среди книг на полках над письменным столом тоже преобладали недавние. Старых друзей было немного: сборники сказок, мифов и легенд, Вильгельм Буш, Людвиг Тома... Обязательные в любой мальчишеской библиотечке Виннету и Шерлок Холмс присутствовали, но не в избыточном количестве и не казались зачитанными вдоль и поперёк. Видимо, остальные свидетели позднего детства и ранней юности (если таковые свидетели имелись) были тщательно собраны и отнесены в церковь для передачи сиротам. Ни журнальных картинок на стенах, ни красивых блестящих машин, ни парусников, ни моделей аэропланов, склеенных во время каникул. Вообще ничего лишнего. Постель заправлена, как в военном училище. Над ней распятие. Наверное, в ранней юности Фриц каждый вечер становился на колени, опираясь локтями на эту кровать, а потом видел сны, после которых снова становился на колени. Догадываясь, что происходило тут ночами и по утрам, Эрни с нежностью, даже с благоговением посмотрела на эту арену превращения мальчика в юношу, юноши — в молодого мужчину. Для сына старомодно религиозных родителей оно, это превращение, надо полагать, временами перерастало в изнуряющую борьбу стеснённой души и расцветающего тела. Подлинной победой мог стать только один исход этой битвы — освобождение того и другого от всего навязанного извне и не подтверждённого ни собственным разумом, ни собственной совестью. Фриц, кажется, победил.