Пришелец в СССР 3 (СИ), стр. 34

— Пару месяцев назад. Я же говорил.

— Странно, а почему билет датирован двадцать девятым августа? — спросил Амбаров. — Может это не ваш билет?

— Да это не мой билет? — ухватился за подсказку Овсянников.

— А чей это билет? — спросил Амбаров.

— Товарища. Он ездил недавно в Москву. Ходил на скачки, — неуверенно ответил журналист.

— А зачем вы носите в кармане чужой билет?

— Я не ношу. Прихватил, наверное, случайно.

— Заврались вы окончательно, товарищ журналист. То вы были в Москве, то не были. А давайте я расскажу, как мы легко установим, когда именно вы были в Москве. Запросим железнодорожников, покупали ли вы билет, и очень быстро узнаем дату приезда и отъезда. Интересно, только зачем вам скрывать поездку в Москву? Не расскажите, товарищ журналист. Нет, ну я не удивлен. Тогда я вам расскажу. Вы ездили в Москву для встречи с каким-то серьезным человеком. Назовем его вашим куратором. Этот человек ставил вам задачу, которую вы должны были выполнить. Это вероятно было месяца два назад. А недавно вы ездили отчитываться о проделанной работе. Правильно я говорю?

Амбаров навис над Овсянниковым, словно намеревался упасть на него и раздавить.

— Рассказывайте. В вашем положении нельзя ничего скрывать. Вы человека убили! Что вы искали в чертежах конструкторов? Какие части чертежей вы крали? Кому передавали информацию? Кто ваш куратор? Сколько вам платили за это? За что вы убили Колмыкова и Тапочкина?

Вопросы Амбарова падали на Овсянникова словно метеоритный дождь. Он съеживался под ними, пытался вжать голову поглубже в плечи, но последний вопрос возмутил его. Он взорвался, вскочил на ноги и запротестовал:

— Я не убивал Колмыкова и Тапочкина. Я вообще никого не убивал. Да интересовался чертежами. Да признаюсь, фотографировал изображения. Иногда не мог этого делать, тогда просто вырывал часть чертежа. Конструкторы, Самоделкины эти, все равно в них заглядывали редко. У них вся конструкция в голове держалась. Я просто подрабатывал. Меня попросили, я сделал. Но я никого не убивал. Зачем мне убивать. Они ребята компанейские. Всегда рады принять, рассказать обо всем. Когда они о машинах своих говорили, глаза прямо горели. Зачем убивать. Не убивал я никого.

— Кто вас просил красть чертежи? — резко спросил Амбаров.

— Григорий Иванович, он так представлялся. Больше ничего не знаю о нем.

— Как вы познакомились?

— На скачках. Я тогда в пух и прах проигрался. Он подсел. Разговорились. Он узнал, что я из Ленинграда. Предложил выпить. Мы сходили в «Буревестник», выпили, и он предложил подзаработать. Ему надо было в Ленинграде кое-какие чертежи посмотреть. Сказал, что сам не может попросить людей. Секретная мол информация. Конструкторы собственники единоличники, но журналисту обязательно покажут и расскажут. Я согласился. Ничего в этом криминального не видел. Гриша меня ввел в курс дела. Дал денег. Я поехал, придумал эту историю со статьей и пришел в клуб. Дальше стал входить в доверие и все узнавать. Ничего такого преступного я не делал.

— Что именно интересовало Гришу? — спросил Амбаров.

— Какое-то ноу-хау в двигателе. Мол в Ленинграде есть один умник, что придумал сверхпрочный двигатель, который может работать на разных видах топлива, и разгоняться до двухсот километров. Только конструктор держит секрет при себе. И мол двигатель этот из какого-то уникального секретного материала разработан, который используют в оборонке у нас.

Клиент потек. Журналист рассказал все о своих контактах с таинственным Григорием Ивановичем. О том, как часто они встречались, какие материалы он ему передавал, сколько тот платил. Свою причастность к убийствам конструкторов Овсянников наотрез отрицал. Да и я уже чувствовал, что это не наш клиент. Когда стало понятно, что допрос идет по кругу и ничего нового журналист нам уже не расскажет, Амбаров позвонил по внутреннему номеру и попросил конвоиров увести арестованного.

После того как Овсянникова увели, Амбаров заявил:

— Ну, что товарищи сыщики, поздравляю. Мы кажется поймали шпиона.

— Только шпиона нам в этой истории и не хватало, — сказал я разочарованно.

— С одной стороны, это хорошо. Так как мы предотвратили возможное государственное преступление. С другой стороны, плохо, потому что теперь придется звонить в КГБ и передавать Овсянникова им. Шпионы это не наш профиль.

— Как бы они нам палки в колеса не стали ставить, — выразил я свои сомнения.

— Эти. Могут ставить. Тут ты прав. Но постараемся сделать так, чтобы два этих дела шли параллельно друг другу. Шпионы отдельно, убийства отдельно. Ладно. Я пошел звонить. Работаем дальше.

— А откуда вы в гармошках разбираетесь? — неожиданно спросил я.

— Так я музыку люблю. А в детстве гармошка был единственный доступный мне инструмент. Немного играю. Хонор я вам скажу вещь серьезная, дорогая и редкая. Было за что уцепиться.

Амбаров ушел к себе. Я остался в кабинете, стал листать блокнот, размышляя над тем, в какую сторону двигаться дальше.

Ветка с журналистом Овсянниковым оказалась продуктивной, но для нашего дела тупиковой. Мы так и не узнали, кто убил журналиста.

Я перечитал информацию в блокноте и набросал план дальнейших действий.

Я должен поговорить с родителями Колмыкова и встретиться с его заказчиками.

Что-то из этого выстрелит обязательно. Я и не подозревал, что нахожусь в двух шагах от разгадки преступлений.

Глава 17

Родители Льва Колмыкова проживали в Ленинграде на Загородном проспекте в непосредственной близости от Ленинградского технологического института пищевой промышленности. Отец Льва трудился преподавателем на кафедре Бродильных производств, являлся специалистом по пивоварению. Мама работала там же на кафедре Молочного производства. Адрес родителей мне дала жена убитого Клавдия.

Я созвонился с родителями накануне вечером, договорился о встрече и утром к десяти был у них.

В этом районе города в основном были коммунальные квартиры, но у Колмыковых старших была отдельная трехкомнатная. Хорошо живут институтские преподаватели.

Дверь мне открыл пожилой мужчина. Солидную лысину обрамляли редкие седые волосы. Черные усы, большие очки и домашний коричневый халат дополнял картину типичного ленинградского интеллигента.

— Проходите. Мы вас ждем, — впустил он меня в квартиру и провел в свой кабинет, заставленный книжными шкафами. — Людмилы сейчас нет. Она на кафедре.

— Примите мои соболезнования, — сказал я традиционную ни к чему не обязывающую фразу.

Удивительная эта фраза. С одной стороны, она звучит банально, но с другой без нее как будто в душу плюнули.

— Присаживайтесь, — показал он мне на стул рядом со своим рабочим столом. Сам он сел в большое плетеное кресло и спросил меня:

— Вы не против, если я закурю?

— Курите, конечно, — сказал я.

Он достал пачку сигарет из ящика стола и зажигалку. Вытащил одну, прикурил и затянулся.

— Расскажите пожалуйста, какие отношения связывали вашего сына с товарищем Тапочкиным Петром Сергеевичем?

Игорь Игнатьевич Колмыков, отец убитого ответил, не задумываясь:

— Дружили они с детства. Петр на год старше был Льва. Ходили в одну школу. Квартиры у нас были на одной лестничной площадке. А вы сами понимаете свадьбы, похороны, беды и радости все вместе. Все встречаемся, обсуждаем, говорим. Спорим, дружим, выпиваем. Вот и получилось, что Петя и Лева они с детства не разлей вода были. И Стас конечно. Их трое было. Все время вместе. Мы тогда в Мичуринском жили. Это потом я приглашение получил в Ленинград в Холодильник. И перевелся.

— В Мичуринском? — удивился я.

— Да. Я и Екатерина Потаповна родом оттуда. В Ленинграде мы лет десять как.

— Вы с семьей Тапочкиных дружили? Они там и остались в Мичуринском?

— Они через пару лет переехали в Ленинград. Отец Петра работал тоже в пищевке, нашел себе место на молокозаводе.

— Скажите, а вот этот Стас, о котором вы упоминали, можете назвать его полное фио?