Очень киллерское Рождество (ЛП), стр. 14

— Ну, я не про убийства вне закона, — поправляю я. — Он научил меня определённой моральной позиции. Я понял, что некоторые люди не заслуживают жизни. Ресурсы планеты ограничены, и я твёрдо убеждён, что мы должны уничтожить тех, кто растрачивает их во вред другим.

Она смотрит на меня, то ли просто безмолвно, то ли в ужасе. Когда же к ней возвращается голос, в нём слышится недоверие.

— Но… Ладно, твой отец убивал только преступников, приговорённых к смертной казни за тяжкие преступления. Ну, не знаю, может, они и заслуживали смерти, но ты… Ты убил человека, чьё единственное преступление заключалось в глупости и жадности.

— Но глупые люди приносят вред. Знаешь, сколько людей погибает в ДТП просто потому, что какой-то идиот-водитель не подумал об этом? В любом случае, это неважно. У меня есть свой кодекс, своё единственное правило, и я его придерживаюсь. Я убиваю только тех, за убийство которых мне платят, потому что деньги реальны и осязаемы, и они всегда показывают правду. Люди могут говорить что угодно, поэтому, если хочешь узнать, что они на самом деле ценят и поддерживают, посмотри, куда уходят их деньги.

— Значит… Значит ты считаешь, что если кто-то готов заплатить кучу денег за убийство человека, то этот человек заслуживает смерти? Это безумие.

Я на мгновение замираю, глядя на неё. Она шокирована, но не испытывает отвращения. Она не вышвырнула меня из своей постели. Пока всё хорошо.

— Детка, я никогда не утверждал, что в здравом уме. И да, может, я и сумасшедший, но на меня можно положиться. Я никогда не нарушаю своих правил. Можешь на меня рассчитывать.

Она фыркает.

— Да? А что, если кто-то заплатит тебе за то, чтобы ты меня убил?

— Я бы не согласился на эту работу, — сразу же говорю я. — Кроме того, я уже сказал тебе, что покончу с этим. Пришло время отмыть деньги, превратить их в настоящее богатство и жить счастливой и лёгкой жизнью. С тобой.

Она долго смотрит на меня, её глаза отражают золотистый свет ночника. Мне нравится, что он ей нужен. Это значит, что мы никогда не будем трахаться в темноте, и я всегда буду видеть её лицо, когда буду внутри неё.

— Я не знаю, что на это сказать, — признается она после долгого молчания.

— Всё в порядке. Можешь ничего не говорить. Но можно я тоже задам тебе несколько вопросов?

— Думаю, это справедливо.

Я на мгновение задумался, прислушиваясь к её дыханию. Оно медленное, глубокое, расслабленное. Она не против, чтобы я был в её постели. Она не впала в истерику после того, что я ей сказал. Если бы я верил в Бога, то на коленях благодарил бы его за то, что он послал мне эту прекрасную, чудесную женщину.

— Почему у тебя отопление большую часть дня не работает? У тебя не хватает денег?

Она вздыхает и отворачивается, её горло судорожно сжимается. Я сразу замечаю, как учащается её дыхание. Что-то не так.

— Боже мой… Когда я ухаживала за дедушкой, его состояние постоянно ухудшалось год за годом. Ну, знаешь, болезнь Альцгеймера. А он, ну, он всегда был бережливым и трепетно относился к тратам ресурсов, но болезнь всё усугубила. Он не разрешал мне включать отопление или ходить за продуктами, говорил, чтобы я просто проверила кладовую, что там всегда что-то есть…

Она замолкает, голос её звучит хрипло. Её глаза, упрямо отведённые в сторону, блестят от подступающих слёз. В моей груди поднимается желание обнять её, но я сохраняю полную неподвижность, чтобы дать ей возможность высказаться.

— И вот однажды… — она замолкает и прочищает горло. Одеяло вокруг нас вибрирует. Она дрожит. — Однажды в доме просто не осталось еды. Совсем никакой. Даже старого, заплесневелого хлеба. Ни риса, ни консервов. Ничего. Он спал, и я выскользнула из дома за продуктами. Когда я вернулась, он…

Из её горла вырывается сдавленный всхлип, и я проигрываю битву с собой.

— Иди сюда, милая. Всё хорошо. Можешь плакать сколько хочешь. Я здесь.

Я притягиваю её ближе, обнимаю всем телом, а она дрожит в моих объятиях. Её мышцы напряжены, я глажу её по спине и плечам, и моя грудь наполняется грустью и скорбью за её страдания.

Она плачет, её всхлипы становятся всё громче и громче, и у меня есть отчётливое ощущение, что это не просто обычная боль. Это что-то большее, нечто чудовищное, с чем она боролась месяцами и наконец вырвалось наружу.

Это длится довольно долго. Я протягиваю ей салфетки из коробки на прикроватной тумбочке и прижимаю к себе ещё крепче, пока перед моей рубашки не становится мокрым от слёз. Наконец она успокаивается, её дыхание становится коротким и прерывистым, сменяясь лёгкой икотой. Напряжение спадает, и я понимаю, что она измотана.

— Ты хочешь рассказать мне, что случилось? — шепчу я, когда после её последнего рыдания наступает тишина, и она зарывается в меня, как испуганное животное, ищущее тепла.

— Он был мёртв, — признаётся она хриплым, бесстрастным голосом. — Меня не было полчаса. Он проснулся, вероятно, позвал меня, а не получив ответа, попытался спуститься вниз. Он был слаб и спотыкался. Я нашла его у подножия лестницы со сломанной шеей. Если бы я только послушала его… Если бы я не вышла… Но… Прошлого не изменишь.

Я глажу её по спине, и лёгкая дрожь пробегает по её телу.

— Ты думаешь, что это твоя вина, и поэтому ты себя наказываешь, — это не вопрос, потому что я знаю, что прав, и это разрывает мне сердце. — Жить с этим — ужасное бремя.

Она тяжело вздыхает. Глаза закрыты, лицо опухло.

— Теперь мы можем поспать?

Я целую её в макушку и не отстраняюсь, потому что ничто не заставит меня бросить её сейчас. У этой девочки месяцами не было никого, кто мог бы её утешить, некому было признаться в своей боли и поплакать, и я более чем счастлив быть для неё таким человеком.

— Да. Сладких снов, любовь моя.

Она исчезает во сне, словно луч солнца на закате, но я не могу последовать за ней. Моё тело глубоко осознаёт, что эта мягкая, тёплая женщина так близко, разделённая лишь легко снимающимися слоями одежды. Мне немного стыдно за то, что у меня встал член после того, как она плакала у меня на руках, но я всего лишь человек. По крайней мере, я стараюсь не задеть её этим.

После долгих усилий, считая вдохи, пересчитывая овец и пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, я засыпаю. В конце концов, она спросила, можем ли мы поспать. Это значит, что она хочет, чтобы я был здесь, и никакая сила на свете не сдвинет меня с этой кровати.

Меня будит прохладный зимний свет, льющийся через незанавешенное окно. Пруди сонно ворочается. Мысли путаются: я застрял где-то между сном, где трахал её до бесчувствия, и реальностью, где мы вместе в постели.

— Роули? — её голос такой восхитительно хриплый, и это снова меня поражает. Вот мы, вместе в постели. Это по-настоящему.

Я стону от счастья, мои бёдра двигаются сами собой, словно я ищу трения. Я всё ещё твёрд, а может, и снова твёрд, и, поскольку я лежу «ложечкой», её восхитительная задница прижимается именно туда, куда мне нужно.

— Прямо здесь, — бормочу я, притягивая её ближе и обхватывая рукой её грудь. — Приятное ощущение. Да. Продолжай.

Она не двигается, поэтому я кладу руку ей на бедро и располагаю её под более удобным углом. Это кажется естественным. Всего мгновение назад она умоляла меня о моём члене во сне, и кто я такой, чтобы отказывать своей возлюбленной в том, чего она хочет?

— Чёрт, как же ты хороша, — ворчу я, изгибая бёдра, пока мой пульсирующий член не оказывается плотно прижатой к её телу. — Такая сладкая девочка. Подвигайся для меня, детка.

— Эм… Роули…

Её голос звучит хрипло и требовательно, но в нём слышна нотка неуверенности. Это заставляет меня нахмуриться, даже когда я извиваюсь, скользя членом по изгибу её ягодиц. Наша одежда мешает. Мне нужно нас раздеть. Прямо сейчас.

— Да? Что?

— Ты... ты должен остановиться.

Я тут же это делаю. Замираю, всем телом прижимаясь к её спине, и мы просто дышим, оба быстро и поверхностно, оба напряжённо.