Очень киллерское Рождество (ЛП), стр. 13

Маленький ночник в углу наполняет комнату приглушённым золотистым светом. Здесь больше не кромешная тьма. Я могу видеть. Я могу двигаться.

— С тобой всё в порядке, — говорит он, нежно гладя меня по волосам. — Ты в безопасности. Это был всего лишь сон.

Я смотрю на Роули, который опирается одним коленом на край моего матраса, наклонившись надо мной, его лицо серьёзное и полно беспокойства.

— Это был кошмар. Ты гнался за мной с ножом, — говорю я ему, но это не обвинение. Думаю, мой мозг просто перерабатывает всё, что произошло вчера, и это не его вина.

Он замирает, даже глаза не двигаются. Мы смотрим друг на друга. Свет моего ночника делает очертания его лица мягкими и мечтательными. Когда моё сердце успокаивается, я понимаю, что больше не боюсь. Просто… любопытно.

Я лежу в постели. Его рука всё ещё в моих волосах, он возвышается надо мной. Моё лицо поднято кверху и открыто, и воздух нагревается от какой-то смутной надежды.

Но мгновение проходит. Его рука соскальзывает с моей головы, а колено с кровати. Он опускается на колени на полу и теперь вынужден смотреть на меня снизу-вверх. Его глаза темнеют. Я смотрю на него, растерянная и немного испуганная.

Я знаю только один случай, когда мужчина становится на колени перед женщиной, и это явно не он.

— Что ты…?

— Я всегда буду жалеть о том, что угрожал тебе, — говорит он тихим, напряжённым от едва сдерживаемых эмоций голосом. — Прости меня. Надеюсь, ты сможешь простить меня когда-нибудь, и я обещаю сделать всё возможное, чтобы загладить свою вину. Мне очень, очень жаль.

— О.

Я не знаю, что ещё сказать. Смотрю на него, пока не понимаю, что у меня отвисла челюсть, и закрываю её. Он не встаёт, терпеливо наблюдая за мной. Я лишь пожимаю плечами. Понятия не имею, что делать с его излишне резкими извинениями.

Никто никогда не извинялся передо мной так серьёзно, как будто это действительно имело значение. Это… не неприятно, просто непривычно.

— Я имею в виду… Не то чтобы ты действительно причинил мне боль, — начинаю я, но тут же качаю головой, чувствуя, как во мне закипает гнев. Что я говорю? Он ворвался ко мне домой, командовал мной и угрожал убить.

Я ужасно люблю угождать людям, но даже у меня есть пределы. Мой голос тихий, в нём еле сдерживаемая ярость, когда я смотрю на человека, который, как я была уверена, меня убьёт.

— Знаешь что, ты прав. Ты должен извиниться. Как ты смеешь приставлять нож к моему горлу? Как ты смеешь мне угрожать?

Он кивает.

— Я не имел права. Ты этого не заслужила. Мне так, так жаль, Пруди. Если ты только позволишь, я всё исправлю.

Мой гнев утихает, я удовлетворена, когда он не ищет оправданий. Я склоняю голову набок.

— И как именно ты хочешь это исправить?

Потому что я не могу себе представить, как человек может даже попытаться исправить то, что он сделал.

Он улыбается, глаза светятся решимостью.

— Я буду заботиться о тебе так, как тебе будет нужно. Я буду готовить для тебя, стирать бельё, массировать твои плечи, когда они будут болеть. Я буду твоим слугой, Пруди. И я буду делать всё это с улыбкой на лице. И знаешь почему?

Я в недоумении качаю головой. Щёки горят, а желудок наполняется лёгким трепетом. Он ведь не настоящий, правда? Этого не может быть.

— Потому что я буду наслаждаться каждой секундой, — говорит он с довольной, торжествующей улыбкой. — Мне всё равно, веришь ли ты в родственные души или нет, потому что я верю в нас обоих. Ты — это она, детка. Ты — моя судьба.

Я моргаю, разглядывая его. Это звучит как-то нереально. Второй раз с момента нашей встречи я задумываюсь, не персонаж ли он из какой-нибудь моей игры. Может, я совсем свихнулась.

— И я снова это сделал, — говорит он, с сожалением качая головой. — Послушай, я очень стараюсь быть осторожным, но это против моей натуры. Я всегда иду ва-банк, как только у меня появляется цель. Это значит, что я буду добиваться тебя всем, на что способен: своими лучшими рецептами, внимательным сексом, ежечасными проявлениями чувств, выполнением всех домашних дел, частыми признаниями в любви и всем, что мне придёт в голову. Ничего не могу с собой поделать. Так уж я устроен.

Трепет в животе усиливается, когда я смотрю на выражение его лица. Он выглядит раздражённым, немного серьёзным и очень решительным.

Я не осмеливаюсь поверить ему, но всё же чувствую лёгкость и возбуждение в теле, как будто опьянена его словами.

— Кем был человек, которого ты убил? — спрашиваю я, потому что мне отчаянно нужно напомнить себе, кто он.

Роули хмурится, застигнутый врасплох сменой темы, но в конце концов кивает.

— Это справедливо. Хорошо. Я сказал, что буду честен, и, если хочешь знать, я тебе отвечу.

Я наблюдаю, как он собирается с мыслями. Он до сих пор сидит на полу, на корточках. Мне вдруг захотелось, чтобы он сел ко мне на кровать, но это очень опасное направление.

— Джерард Флетчер работал подрядчиком в одной из крупных фармацевтических компаний. Он пронюхал о каких-то фальсифицированных исследованиях, которые привели к разрешению продажи неэффективных, но очень дорогих лекарств. После того, как контракт закончился, этот идиот решил, что неплохо было бы шантажировать компанию. Он сказал, что подаст в суд, если они не заплатят ему пятьдесят миллионов долларов. Они предпочли заплатить мне жалкий миллион, чтобы избавиться от этой проблемы.

Я пытаюсь это переварить, и, хотя я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на главном — на убийстве, — все мои мысли заняты цифрами.

Он сказал, что он богат, но я никогда не думала, что он имел в виду именно это.

— Позволь мне прояснить ситуацию. Ты вчера заработал миллион долларов? И ты говоришь, что убил всего семнадцать человек? Значит ли это, что ты мультимиллионер?

Он пожимает плечами, хотя его довольное выражение лица выдаёт гордость за себя.

— Раньше у меня были расценки ниже. Я их постепенно повышал, пока набирал репутацию. До сегодняшнего вечера я был безупречен и очень сдержан. Можно мне сесть к тебе на кровать или лечь рядом? Так будет удобнее. Обещаю, не буду распускать руки.

Как и в случае с предыдущим поцелуем, я ловлю себя на том, что киваю, прежде чем мой разум успевает что-то обдумать. Роули одаривает меня широкой, быстрой улыбкой и вскакивает на ноги. Матрас прогибается, когда он уговаривает меня тоже лечь, и вот он уже под моим одеялом, его ноги в джинсах переплетаются с моими голыми, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Как вкусно пахнет, — говорит он, сделав глубокий, блаженный вдох. — Это так мило. Можешь спрашивать, о чём хочешь, и я расскажу всё, без лжи и тайн. Приятно наконец раскрыть все свои секреты.

Отлично. Да. У меня в постели настоящий серийный убийца, и я могу спросить его о чём угодно, но всё, что приходит мне в голову, — это: «Можно мне снова увидеть тебя голым?».

— Э-эм, ладно, — начинаю я, заставляя лобную долю поработать. — Итак, э-э. Хорошо. Почему ты стал киллером?

Он улыбается так, словно точно знает, о чём я думаю, и его глаза щурятся от мужского удовлетворения. Наверное, у меня покраснело лицо. Оно горячее, как и всё тело.

— На самом деле, из-за моего отца. Он научил меня азам.

Мои глаза расширяются, и я больше не думаю о соприкасающихся обнажённых частях тела.

— Что? Твой отец тоже был серийным убийцей?

— Не-а, — ухмыляется Роули, словно это его личная шутка, которую он любит рассказывать. — Он управлял электрическим стулом.

Глава 10

Боже, она так взволнована. Мне нравится эта её сторона — неопытная и легко выходящая из себя. Я с героической силой заставляю себя держать руки подальше от неё.

Но мне надо поднажать. Она должна узнать обо мне всё самое худшее, прежде чем я начну действовать.

— Тогда что ты имеешь в виду, говоря, что он обучил тебя азам? — спрашивает Пруди, переваривая мой ответ и хмурясь.