Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 33

— Самого Удино? — спросил Толстой.

Вестовой покачал головой.

— Господин Фигнер сравнивал через вашу пластинку. Похожего лица пока не видел. Свита там есть, да ниже маршальской.

Я положил лист рядом с картой. По бумаге нельзя было подтвердить лицо, зато по тому, как французы ставили людей и лошадей, уже видна была разница. Старших людей берегли иначе. Там, где заранее чистили проезд и держали свежих коней, стоило ставить Фигнера.

Толстой быстро настрочил ответ.

Я взял полоску тонкой кожи, сложил ее вокруг третьей пластины и проколол край шилом. Кожа была сыровата, и я тянул вощеную нить медленно, с усилием. Шов вышел редким. При досмотре такой футляр сошел бы за ювелирную заготовку для табакерки, но в темноте человек удержит пластину даже мокрой рукой.

К полудню прискакал казак Давыдова. Он привез записку и кусок французской ременной пряжки, снятой у разъезда. Давыдов нашел старый мостик возле низины, где курьеры ходили к батарее. Французский разъезд вел себя уверенно, люди часто менялись, рядом шла тропа, которую казаки могли перерезать малым ударом. Денис Васильевич предлагал отогнать коней, взять одного-двух курьеров и уйти.

Толстой спросил у казака:

— Место для отхода есть?

— Низина есть. Грязь тяжелая. Налегке уйдем, с добычей хуже. Денис Васильевич велел сказать, де шум поднимет, цели нашей не покажет.

Толстой провел пальцем тонкую черту у мостика.

— Передайте: готовить людей и ждать знака от Фигнера. В драку ради трофея не входить.

Казак ушел.

Пахомов пришел ближе к вечеру. Он поставил у карты три сосновые иголки, чтобы не пачкать бумагу пальцами.

— Первый поворот. Если жандармы пойдут там, лицо можно взять. Наблюдатель выше, стрелок ниже, запасной справа у плетня. Отход к канаве и дальше к Лукьяну. Второе место заманчивое, толку мало: далеко, свиту видно плохо. Убьем важного француза и сами не поймем был ли маршал. Третье место хуже для отхода, зато людей при нем видно лучше.

Лукьян и Антипка явились в сумерках. Они доложили, что якунчиковские стрельцы нашли два двора у края деревни, канаву за плетнем и тропу к лесу.

Антипка перебил его один раз:

— У второго двора пес. Хозяин держит его на цепи, а цепь длинная. Ночью поднимет всех. И местный мальчишка там крутится. Любопытный.

Толстой посмотрел на Лукьяна.

— Уберете?

— Пса накормит Антипка. Мальчишку отведем к обозу за хлебом.

Антипка выдохнул через нос.

Я дошил футляр, вложил в него очередной профиль и затянул клапан. У края кожи лежала собранная серебряная стружка, рядом темнели сажа и воск.

Я всем раздал пластины.

А сам Фигнер пришел ближе к ночи. Я в это время снова возился с ногтем: сажа забилась под край. Фигнер положил на ящик футляр с первой пластиной Удино, сложенный лист и попросил воды.

Фигнер развернул свой лист и провел пальцем по трем местам.

— Постоянного пути к Удино я не нашел. Французы каждый раз меняют порядок. Утром лекарей держали у одной деревни, к вечеру возчики увели повозки к другому двору. У проселка сперва поставили жандармов, потом сняли. Курьеров пустили разными тропами.

— А сам маршал?

— Похожего лица по пластине я не видел. Видел старшего офицера, возможно генерала, а не Удино. Свита серьезная, да ниже маршальской.

Я посмотрел на отметку Полоцка. Фигнер подвинул лист ближе к Толстому.

В итоге мы определились с несколькими точками, но все же решили, что Фигнеру нужно чуть больше времени, он решил сходить в тыл к врагу. Толстой предложил ему обрядиться поставщиком. Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь.

У меня родилась безумная идея составить ему компанию.

Глава 14

На рассвете, пока я правил край кожаного футляра для очередной пластины, у меня нарисовался Фигнер. У амбарной избы Беверлей отвоевывал Кульнева у старухи с косой. Толстой тем временем укатил к Витгенштейну выведывать планы генерала насчет Полоцка.

Пытаясь отвлечься от дурной идеи напроситься с партизаном за линию фронта, я спросил, как продвигается подготовка к вылазке. Вместо ответа Фигнер положил на мой ящик сложенный лист и выудил из-за пазухи медную застежку от лекарского чемоданчика. Изувечили ее знатно, аж петлю перекосило, винт вырвали с мясом так, что об острый край вполне можно было располосовать руку.

— Есть выход к французскому хозяйственному двору, — сказал он. — Планирую направиться туда, где принимают товар.

— И что там?

— Берут полотно, свечи, овес, сухари, ремни, спирт, пряжки, крючки для портупей, колесное железо. После наших налетов французы охотно «приторговывают».

Легенда у него вырисовывалась складная, будет польским подрядчиком. Бумаги частично настоящие, частично липа, но караульный писарь не станет читать такие мелочи, разве что от тоски. Телега, возчик, мешки, ящики, немного барахла для лекарей и обозных, хозяйственный двор тем и хорош, что там постоянно стоит ор и торгуются до хрипоты. При этом они легко пропускают тех, кто привез дефицитную мелочевку.

Поддев сорванный винт тонким шилом, я вывернул остаток резьбы и выпалил, не глядя на Фигнера.

— Возьмите меня.

Боковым зрением я заметил как он окатил меня удивленным взглядом. Уж лучше бы наорал. Какого лешего я лезу в пасть к французам? Интуиция, а старый ювелир привык ей доверять, буквально вопила, что мне туда надо. Может, сказывалась усталость, а может, от местной специфики окончательно поехала крыша.

— Толстой велел сидеть здесь.

— Я могу быть полезен.

Я сосредоточился на металле, прохаживаясь надфилем по краю. Фигнер поджал губы. Я решил надавить логикой.

— Вы отыграете поставщика, драть глотку за каждый су вы умеете получше моего. Но если офицер сунет вам под нос товар, одной польской руганью не отмашетесь. Человек с инструментом при подрядчике не вызывает вопросов. Я буду полезен.

Фигнер подался вперед.

— Предлагаете мне тащить к обозным Саламандру ради правдоподобия?

— Нет. Вы берете молодого мастерового при товаре. Внешне я ровно так и выгляжу. Седины нет, солидной бороды тоже. За старого мэтра меня никто не примет, зато рукам поверят моментально.

Я поднял руку и пошевелил пальцами. Потом вместо вырванного винта я всадил крошечную проволочную скобу, поджал петлю щипцами и защелкнул механизм. Вроде держит. Правда для парадной вещи это халтура и позор, но для госпитального чемоданчика на пару дней сойдет.

Фигнер проверил ремонт большим пальцем.

— Шустро.

— Пустяковая поломка. У госпитального двора таких наберется с десяток. На каждой меня можно стопорить на пару минут, и никто не обратит внимания, почему подмастерье пялится на столы, ремни, лошадей, футляры и морды вокруг.

— Меня интересуют люди.

— А мне интересны следы, выдающие этих людей. У старших чинов вещи другие. Зачастую тоньше, индивидуальнее. Печать штабного разительно отличается от обозной. Футляр для секретных депеш чинят иначе, чем ящик с галетами. Рядовых раненых везут скопом, ради важной птицы держат отдельную повозку и свежих лошадей. Вы смотрите на лица, а я на металл.

Фигнер задумался. Из амбара выскочил лекарь с ведром красноватой воды, сунул его казаку и погнал того к колодцу. Я упорно гипнотизировал взглядом медную застежку. За дощатой стеной лежал человек, ради которого стоило рискнуть головой.

— Толстой с меня шкуру спустит, — бросил Фигнер.

Возражать тут было глупо. А чего спорить-то? Он прав, Федор Иванович спросит и с него, и с меня.

— У нас пара часов до его возвращения, — продолжил партизан.

— Выходит, на решаться на вылазку сейчас…

Он воровато огляделся. Мог бы взять любого мастерового вместо меня, но уж он-то знал, что мой ювелирный глаз мог заметить то, что проморгают иные.

— Условия такие: в штабной двор ни ногой. Возле часовых не крутиться. Пока я их забалтываю, вы ковыряетесь в железках, ноете о цене или вообще помалкиваете. По моему знаку бросаете весь хлам и идете к телеге. Возражения не принимаются.