Ювелиръ. 1812. Война (СИ), стр. 32
Толстой сел на край подводы. Некоторое время он смотрел, как я углубляю линию воротника.
— Что тебе нужно?
— Малый круг людей. Фигнера надо отправить, чтобы найти признаки появления Удино. Пахомову дать задание найти удобные места для удачной стрельбы.
— В первый ряд тебя не пущу.
— Я и не настаиваю.
— Эти слова я запомню.
Я впервые за вечер почти усмехнулся. Толстой взял пластину и поднес ближе к свече. Потом прикрыл пальцем нижнюю часть мундира, оставив только голову и воротник.
— Узнать можно.
— Это радует, значит рука еще не отучилась творить.
— Ладно, приказ на выстрел дам я или тот, кого назначу. Цель подтверждают двое. При сомнении стрелок ждет.
— Принято.
— И еще. Это не месть за Якова Петровича.
Я опустил штихель.
— Нет. Хотя без него я бы сказал это позже.
Толстой не стал превращать разговор в проповедь. У нас обоих руки давно были в крови, каждый по своей части.
Я довел орденскую ленту, добавил три короткие насечки у воротника, снова втер сажу и протер серебро. По маленькому черненому профилю уже можно было узнать Удино, причем достаточно ясно. Это важно для цели, которую стрелок должен увидеть за несколько секунд.
Я вынул пластину из тисочков и протянул Толстому. Он положил ее в кожаный футляр.
— Завтра покажем стрелкам, — сказал он.
Я убрал штихель в пенал. На подушечке большого пальца осталась черная сажа, такая же полоса темнела под ногтем. Я потер ее кожей, добился только того, что пятно стало шире. Глупая ассоциация возникла — будто руки пачкаются в крови.
К утру Толстой велел мою телегу поставить ближе к штабной избе. Мастера подложили под колесо чурбак, я снял с походного ящика крышку и устроил на ней рабочее место. На кожу положил карту, рядом разложил две мягкие отожженные пластинки, промасленную бумагу, лупу, штихель, надфили, кусок воска, сажу в маленькой коробочке и тонкие полоски кожи для футляров.
У амбарной избы Беверлей уже поднял на ноги половину стоянки. Через Давыдова он передал Толстому требование: людей к Кульневу не пускать. Я услышал это и подумал, что доктору сейчас легче командовать генералом без сознания, чем здоровыми офицерами.
Толстой собрал малый круг у моего ящика. Фигнер пришел с записной книжкой и сразу встал так, чтобы видеть двор. Давыдов и Пахомов стояли возле Лукьяна, который держался рядом с Антипкой. Тот с утра смотрел на всех косо. Иван пришел последним, вытер руки ветошью и отодвинул свечу от края карты.
— Итак, — сказал Толстой. — Григорий Пантелеевич создает образы, которых нужно устранить. Приказ отдаю я. Пока готовим место. Выстрел только по подтвержденной цели.
Он положил серебряный профиль в середину карты, рядом с дорогами к Полоцку. Я поблагодарил и начал инструктаж.
— Это Удино. Портреты взяты с французских гравюр. Фигнеру понадобится пластина, Пахомову — оттиск и второй вид, с поворотом лица. Сделаю прямо здесь.
Фигнер взял пластину за край и поднес к свече. Потом прикрыл пальцем мундир, оставил голову и воротник.
У меня возникла мысль улучшить изображение. Я взял промасленную бумагу, приложил ее к серебру и тупой иглой прошел по главным линиям. На обратную сторону втер сажу с воском, перевернул бумагу на вторую пластину и провел костяной гладилкой. На серебре остался темный след. Я закрепил пластину в тисочках и несколькими короткими резами дал нос, лоб, воротник, край ленты. Настоящего чернения в поле не сделать, здесь хватало сажи в риске: провести кожей по поверхности, и темное остается только там, где штихель взял металл.
Я углубил линию. Серебро шло мягко, штихель не рвал край. Эту малость я любил в ремесле, если заранее хорошо отжег металл, полевая работа спорилась.
Толстой повернулся к Фигнеру.
— Александр Самойлович, ваша задача — обнаружить признаки старшего начальства, маршал должен объехать округу и лично все осмотреть, он это дело любит.
Фигнер убрал пластину в кожаный футляр.
— Француз о начальстве говорит осторожно.
— Нам нужно знать порядок движения, — добавил Толстой.
— Понял.
Пахомову я передал оттиск на бумаге и вторую пластину. Он положил их рядом, сравнил через стекло, затем указал ногтем на линию воротника.
— Стрелок должен видеть лицо. Маршальская охрана примет первый хлопок: офицеры закроют его, люди ударят к кустам, кто-то поведет коня или экипаж в сторону. Нужен главный стрелок, запасной и наблюдатель.
Фигнер провел пальцем по боковой дороге к батарее.
— Сильный налет сразу покажет, что мы ищем крупную голову. Тогда маршала уберут глубже, а к нам пришлют крупные силы.
Толстой посмотрел на Давыдова.
— Денис Васильевич, нужен шум обычной казачьей работы. Курьерская линия, малый обоз, разъезд, дорога к батарее.
Давыдов принял это без упрямства.
— Значит, ударить так, чтобы им стало досадно.
— Да, — сказал Толстой. — Подберете людей сами.
В этот момент заговорил Лукьян.
— Отход стрелков беру на себя. Шестеро. Проверю место, где люди с винтовками сядут в машину.
Антипка резко повернулся к нему.
— Снова в щель? После Клястиц других умных голов не нашлось?
Лукьян ответил спокойно:
— Нашлись, вот и возьму только шестерых.
Антипка посмотрел на него исподлобья.
Фигнер задумчиво протянул:
— Нельзя «Аврору» у самой дороги ставить. Следы увидят. Поставьте у старой вырубки. До сухой полосы через кусты можно добраться на лошадях. У машины нужны возчик, я, два мастера, четыре человека для борта и двое с лошадьми. Это если все будет где-то поблизости от места вчерашней бойни.
Пока он говорил, я взял серебряные обрезки. Для украшений такие кусочки шли бы на припой или мелкую накладку. Сегодня я резал из них пропускные метки. Ювелирными ножницами нарезал пять узких пластинок, положил каждую на деревянную дощечку, пробил отверстие малым пробойником, снял заусенец надфилем. На первой поставил один косой рез, на второй — два, на третьей — крест, на четвертой — колесо, на пятой — точку с чертой.
Рука по привычке хотела выровнять края красивее, сделать вещь приятной глазу. Но я оставил форму грубее. Люди должны были отличать метку на ощупь, а не жалеть ее как награду. Я сам закрыл глаза и провел подушечкой пальца по каждой насечке. Крест цеплялся сразу, колесо требовало глубины. Я углубил дугу, снова проверил пальцем и только после этого разложил пластинки перед людьми.
— Фигнер, Пахомов, Давыдов и Лукьян получат по метке. Будете подтверждать цель своих троек.
Лукьян взял пластинку с колесом, закрыл глаза и провел по ней большим пальцем.
Антипка посмотрел на Лукьяна и тихо сказал:
— Хоть серебро у тебя теперь будет.
Лукьян фыркнул.
— Вернем хозяину после дела.
— Потеряете — сделаю еще, — сказал я.
Толстой обвел всех взглядом и закончил совещание:
— До доклада Фигнера никто не ищет маршала.
Люди стали расходиться. После совещания Толстой оставил меня у телеги. Рядом он поставил писаря, двух посыльных и казака при лошадях. Я отвечал за карту, копии лица и мелкие знаки для своих. Приказы Федор Иванович отдавал сам, и это меня устраивало. Война терпит мастера у ящика, а командовать людьми должен тот, кого они считают начальником.
Фигнер унес первую серебряную пластину. Пахомов забрал бумажный оттиск. Я вырезал еще одну копию и теперь правил третий вид, с поворотом лица. В строгом профиле Удино легче узнавать.
Я закрепил мягкую отожженную пластинку в тисочках, подложил под нее кожу и провел тупой иглой по темному следу, перенесенному с промасленной бумаги. Я углублял нос, лоб и воротник, чтобы стрелок узнал человека за несколько секунд.
Пришел человек от Фигнера. Он был в чужой серой шинели и с грязной повязкой на рукаве. Казак Толстого подвел его к телеге. Тот снял шапку и передал сложенный лист.
— Александр Самойлович велел отдать Федору Ивановичу.
Толстой прочел лист и протянул мне. Фигнер писал что французы после наших тревог стали менять перевязочные места. Утром возчики увели лекарские повозки из одной деревни к другому двору. Жандармы отгоняли обозных от проселка, который вчера никого не интересовал. У крайней избы держали свежих лошадей. Курьеры чаще ездили к передовой батарее. Капитан артиллерии требовал очистить проезд и ругался с пехотным офицером, потому что ожидал начальника.