Последний полет, стр. 32

— Пойду искать, найду и принесу их тебе, — пообещал Антуан.

Солнце пока ещё высоко в небе. Нет и четырёх по полудни. Он вернётся не раньше, чем через два часа. По пути он узнает большую сосну, под которой они завтракали, там, где его младшая сестра рассказывала им свою новую историю о лягушке, превратившейся в принца, который, чтобы не расстаться со своей мечтой, спрятался в глубины неба на маленькую звезду. Ручей петляет в траве. Он идёт вдоль ручья, перескакивая с одного берега на другой, преодолевая одним прыжком неизвестный приток Амазонки, где затаились огромные аллигаторы, вроде тех, что он видел на рисунках в прекрасных книгах, в кожаном переплёте, на письменном столе отца. Прерия не знает границ. Она закручивается вокруг кривой, заслоняющей горизонт. Чёрно-зелёная линия деревьев мешает обзору. Он теряет ориентацию. Однако осыпь на том же месте. Но та ли самая? Он пересекает её, попадает на острые камни, цепляется за них. Ладони рук расцарапаны, колени кровоточат. Но что значит кровь, текущая медленно по ноге, коли он выполнит данное им обещание. Он идёт часами, уже два, три, скоро четыре дня, он уже сбился со счёта. Ночь сменяет ночь, они прерываются лишь для того, чтобы позволить пройти тонкую сетку дня, омрачённого серыми облаками, которые накрывают белые вершины Жюры или андских Кордильер. Он столько прошёл. Каменные кружева совсем рядом, угрожающе близкие, они тянут руки к нему, чтобы утащить его в вечный сон, который напоминает о себе буквально на каждом шагу. Он идёт, дрожит, снова падает. Встает и снова идёт. Он лежит на земле, но помнит, как упал. На несколько мгновений он лежит неподвижно, он готов лежать на траве, на снегу, на горячем песке — лишь бы поспать.

Он продвигается, падая от усталости. Вершины, ползущие по небу, гребни, рвущие горизонт, каскады скал, сбегающие в пропасти, которые стремятся удержать его в плену, каменные пампасы, дюны, пески, ослепляющее солнце, жара, которую уже невозможно ощущать, но она по-прежнему обжигает. Горло сжимается всё сильней, слюны всё меньше и меньше, губы трескаются, как при морозе, кажется, что снег и песок объединились, чтобы помешать ему продолжить поиск абсолютного. Когда же он покинул Алмазную Лагуну? Не помнит уже. Он падает и катится несколько сотен метров вниз, уничтоженный. За несколько секунд он потерял плоды нескольких часов усилий. Придётся снова карабкаться на этот снежный барьер.

Одинок ли он, а может быть кто-то сопровождает его? А может это фантом, душа, дух Генри поддерживает его, того Генри, который встретил его, когда он искал часы сестры в горах между Швейцарией и Жюра. Не поддаться, заслужить взгляд, благодарность, несколько слов, преисполненных братством и любовью. А может быть, это Прево? (Механик Антуана, с ним он попал в аварию в Ливийской пустыне. — прим. пер.). Он идёт, спотыкается, падает и поднимается, Прево рядом с ним, чтобы поддержать его, когда он проваливается, он поднимает Прево, когда и тот падает на песок, измученный жарой и жаждой.

Он вот-вот умрёт от жажды, но он упрям, разве все люди не умерли уже от жажды, от запрета утолять жажду в основополагающих мифах греческой трагедии? Как утолить жажду людей в гибельных источниках безымянных побед, свадеб без мессы, государств без наций, как дать напиться из источника благополучия народу, историю которого кастрировали, язык которого выхолостили, а культуру сожгли. Тоталитарные режимы и демократии, провозгласившие себя либеральными, эти выборные и смертоносные для свободы диктатуры, отравляют людей ханжеской похлебкой рекламы и пропаганды, чтобы обречь их на выживание в их холодильниках, картах, кроссвордах, стадионах и зазывающих спектаклях. Минотавр не хочет, чтобы люди жили поэзией, красками и любовью. По сравнению с деревенскими песнями XV века, неритмичное бормотание голосов-роботов отмеряет века, которые отделяют времена, когда даже авантюры были духовными, от эпохи декаданса, в которой поклонение золотому тельцу, фиглярам и создателям псевдочудес возводилось в культ коррумпированными политиканами, бесталанными и амбициозными шутами-чиновниками.

От зла нет лекарств, когда пороки превращаются в нравы [44], когда виновные безответственны, а ответственные не виновны.

Пан умер, Моцарт был убит. Потому, что у него была жажда, потому что существовавшие политические системы не могли ничего поделать с ним, потому что Мермоз позволил соблазнить себя вздором, который нёс верзила полковник, потому что баварцы подчинились капралу-параноику и потому что завтра другой народ был бы сбит с толку сладкоречивой ложью псевдопророками.

— Он жив!

Незнакомец вошёл в Плаза Хотел де Мендоса и объявил новость.

Храня верность жене, друзьям, своей деревне, Генри не захотел отречься. Его страстное желание жить победило обманчивую зимнюю спячку, о которой рассказывают, что она была следствием желания исподтишка отправить свои жертвы на смерть. Он преодолел препятствия ужасающей природы, он не захотел капитулировать. Сила его моральных принципов защитила его от убийственного отречения, поразившего беспомощный народ, превратившийся в вежливое, ласковое, спокойное стадо потребителей-производителей. Не пожелав умирать на холодных высокогорьях Анд, Генри не пожелал слиться со стадом людей-термитов, людей-роботов, людей, лишённых какой-либо созидательной силы.

Нет ничего невозможного, шептал ему на ухо Генри, когда он возвращался в Лион, всё ещё возможно, повторял ему Марсель. Нужно было сделать так, чтобы вовсе не напрасно целое поколение детей было отдано в пасть Молоха, чтобы на базовую проблему нашей эпохи — смысл человеческий жизни — был дан ответ, который не был бы ответом стандартной культуры, стандартной пищи, стандартных эмоций.

Но идеалисты вроде Сезанна, вроде Ван Гога, люди, не пожелавшие быть конформистами, были прочно заперты в концлагерях. Должен ли был он продолжать путь к самым чёрным временам мира?

Так где же эти золотые часы? Где южная звезда? Как сделать так, чтобы разыскать природу Жюра? Как найти путь в этих песчаных дюнах, похожих одна на другую? Жажда душит его. Сейчас он не сможет проглотить самую маленькую каплю слюны. Солнце Сахары отражается в заснеженной бескрайности Анд, стараясь обмануть его, помешать ему добраться до богов и героев, которые ждут его в раю вновь обретённого детства.

Он должен идти, идти, как настоящая сомнамбула. Вдруг склон предательски открывается под ногами, он падает и катится кубарем. Его сопровождают камни, подскакивая где-то ниже и ниже. Он не осмеливается посмотреть ни вниз, ни вверх. Он не осмеливается даже пошевелиться, опасаясь вновь упасть. Но всё же надо встать, выпрямиться, чтобы продолжить путь. Продвигается на четвереньках. Горячий песок Сахары заменила снежная пурга Анд. Песчаные вихри омрачили небо, столбы поднимаются до туч, до неразличимых более в чернильном небе облаков. Что-то шепчет ручей. Настал конец его мучениям. Он погружается в воду, чтобы возродиться и смыть всю грязь войны. Он отдаётся течению чистых вод ручья, подобно оловянному солдатику, которого ручей унёс когда-то на бумажном кораблике и который вновь появился тогда, когда его уже совсем не ждали.

Он промок до костей, ночь продолжается. Холод впивается ему в спину, растекается по мокрому затылку. Ему холодно, голодно, он так устал.

Веки отяжелели. Он ничего не видит. Усталость такая, что ему приходится напрягаться, чтобы вглядеться в какую-то определённую точку. Как только он её различает, она исчезает. Главное — не заснуть, иначе, если уснёт, если сон поразит его, если свалится и перестанет карабкаться, он уже не проснётся.

Глаза заполняет чудесный свет. Если бы он был один во всём мире, он бы лег бы спать, дожидаясь утра. Он поднимается, выпрямляется. Что это там вдали: мираж, собачий лай? Кажется, что отвечает ему петух.

Он ведь уже точно слышал этого петуха, и Генри услыхал бы его, этого петуха, за тысячи километров отсюда, также как и он сам услышал бы его несколько лет спустя. Пение этого петуха было гимном помирившихся людей, которые шли к нему, на другом склоне ущелья он видит большую ферму, которая приветливо приглашала его. Он бежит. Лёгкий, как воздух. Не чувствует под собой ног. Он ощущает лишь громадное счастье, выстраданное и хрупкое, тонкое, как хрусталь росного жемчуга, сверкавшего на листьях лип большой аллеи, ведущей к замку.