Последний полет, стр. 30

На выступе, возвышающемся над всей долиной реки Альбарин, за двойной срезанной крепостной стеной прячется разграбленная наёмниками революции могила святого рыцаря, который почти тысячу лет тому назад доставил сюда плащеницу из Палестины.

Сколько раз они с Франсуа порывались покинуть покой их парка, чтобы отправиться на поиск рыцарей исчезнувших времён и преследовать вместе с ними в тёмной лесной чаще единорога с золотыми глазами.

От одного склона к другому тени и свет оспаривают благосклонность остроконечных вершин в форме еловых шишек или верхушек сосен с гладкой серебристого цвета корой, широких, как фетровые шляпы лесников.

Уже недалеко от Амберьё. Немецкие зенитки должно быть спрятались на аэродроме. Он не мог долго задерживаться над ними, но и этого было достаточно, чтобы заметить старый сломанный ангар, где Пьер и Габриель полировали их большую металлическую птицу, которая впервые привела его в великую белую тишину ангелов... Габриель, Пьер, так рано ушедшие, первыми отправились на поиски рая, о котором им рассказывала гувернантка.

Тысячу раз он пробегал дорогу, ведущую туда. Посреди прудов, за Сен-Морис, брод позволяет пересечь речушку Альбарин, скорее ручей, рождённый в мистическом лесу горы Луизандр. Затем появляется лес, который начинается в Кормуа, немного дальше часовня церкви в Шато-Гайяр и, наконец, аэродром. Всё произойдёт именно там, где его уже поджидают, как и в первый раз. Ему придётся, после того, как он проберётся в Клюз-де-Опито, снизиться за квадратной сторожевой башней Шато-Аллим, чтобы обнаружить посадочную полосу. Последнее приветствие, покачивание крыльями, затем поворот на юг, и вот уже магия возвращения во вчерашний день, к длинной липовой аллее, сосновым рощам, чьи тяжёлые ветви касаются луговой травы своими маховыми крыльями, где-то здесь затаилось вновь обретённое счастье детства, с которым он никогда не хотел расставаться, детство, которое так быстро кончилось с уходом его брата.

Молчаливая громада леса сменяется яркой зеленью больших разноцветных лугов белых нарциссов и больших жёлтых горечавок. Золотистый ковёр венчиков мыльнянок простирается между более тёмными пятнами горных клеверов. Элегантный силуэт серой цапли парит в поисках серебряной стрелы, скользящей между стеклянными волнами пруда.

Долетит ли он до замка? Антуан не решается. Он боится вновь узреть это ужасное место с их стульями, креслами, столами, кроватями, даже их одеждой, мундирами их отца, вообще со всем, что их окружало, со всеми их воспоминаниями, разбросанными и продаваемыми с торгов, со всем, что любила его мать, что любили брат и сёстры, со всем этим миром, в котором проходили их игры. Продано, продано, продано. И комментарии, все эти непроходимые глупости, дурацкие размышления, которые ему довелось услышать в то время, когда их жизнь погибала под ударами молотка оценщика на аукционе. Продано, продано, продано. Как мог он согласиться с этой профанацией.

Его дом, сотканный из нежности детей Сен-Мориса, отражался в зеркале теней вечных деревьев. Там отливал свои жемчужные брызги ручей, его журчание прорывалось между трелями жаворонков. Его чудесная цитадель с безостановочно текущими ручьями постоянно возникала в его памяти.

— Мама, расскажи нам ещё раз историю дедушки Цезаря, как он сражался с индейцами и англичанами в Америке.

— Да, мама, пожалуйста.

— Он встретил Билла Баффало?

— Это же не возможно, послушайте, Билл Баффало, это было гораздо позже. Наш дедушка сражался в Америке с Лафайетом за освобождение американцев от тирании короля Георга.

Они расположились на траве вокруг матери. Прежде чем она смогла начать рассказ, Франсуа уже прервал её.

— У него был грубый вид, дедушка сделал его красивый портрет, я видел его в книге, которую он Вам оставил.

— Где ты видел эту книгу?

— В Вашей библиотеке, матушка.

— Он был очень злым? — спрашивает самая младшая из сестер.

— У него на макушке был маленький пучок волос, он мог бы показаться очень смешным, но выглядел чудовищно: большие оттопыренные уши, лицо в многоцветных пятнах, бисер, падающий из носа. Носил красную тунику, снятую с трупа одного английского солдата, она была перехвачена широким кожаным поясом, за поясом нож для снятия скальпов, кастет и всё скальпы, снятые им с голов наших врагов.

— Он носил скальпы с собой. Какой ужас!

Величественная липа тянет свои ветви к поляне, на которой прятались фиалки. Большой рыжий кот дремлет на стенке, окружающей террасу замка. Одна из лап повисла в пустоте, почти касаясь плотной и жесткой шерсти сторожевого пса Пиреней, чьи едва открытые веки над глазами орехового цвета говорят о том, что его сон лишь изредка прерывается его же храпом. После рождения рыжего котёнка большая собака серо-жёлтоватой масти с коричневыми, бежевыми и серыми пятнами взяла его под защиту. Большие треугольные уши собаки, надёжно прикреплённые над линией глаз, падали прямо на уши. В той же мере, в какой она могла быть жестокой с чужими, она была ласкова с домашними.

Небольшой ручеёк, петлявший в травах, ограничивал одну из сторон парка. В маленьких бухточках, которые слабый прилив выточил в прибрежном откосе, нашли приют кувшинки. Тени высоких деревьев в парке омрачали прозрачность воды, поддерживая её свежесть чудесами бездонных пропастей, откуда и появлялись нимфы, чтобы застать врасплох отважных рыбаков. Дикие цветы, бледные и гладкие, разбросанные в беспорядке в бархатной пене, распускаются во время праздников любви. Местами прозрачная волна обнаруживает крохотных лягушек, охота на которых требовала немалой хитрости, достойной лучших бегунов по зарослям африканских саван. Берега ручейка блестели под золотыми лучами заходящего солнца, осторожных красок ириса, вереска и торфяного мха, подобно калейдоскопу из тысячи зеркал, старательно отражающих вневременные формы счастья.

По ночам из своего окна он различал нечёткие формы больших деревьев, вобравших в свою листву падающие лучи звёзд. Иногда шум неосторожного шага по гравию нарушал гостеприимство ночи. Большой ёж, осторожный и чуткий, бежал каждый вечер по одной и той же дорожке, направляясь на таинственное рандеву.

Рано утром ясная голубизна дня рисовала в распускающейся листве персидские мозаики, которые осень разукрасила позолотой листьев. Ветер крутил золотистые и коричневые лепестки, падавшие в медленном вальсе на землю и создававшие мозаичную картину, садовник умудрялся собрать её в громадные кучи, которые при малейшем капризе погоды разлетались на все четыре стороны. Аллея золотистых платанов создавала набросок впечатляющей картины, которую её автор никогда не смог бы завершить, выписывая в разгар дня несколько арабесок, заключавших в свои завихрения потоки, которые жадная до свободы кисть не могла побороть.

В оставшемся свободным пространстве невысокое дерево с тёмно-фиолетовой шевелюрой, облачённое в широкий плащ из плюща, служило убежищем целой банде скворцов. Старый дятел долбил днём и ночью ствол, добывая насекомых. Лучи солнца купали верхние ветви в сверкающем изумрудном воздухе, в котором можно было укрыть весь лес. В завитках тенистых столбов сверкающие пески дробили паруса света, падавшего из витража, расписанного Веронезе. В ореоле своих друидических корон большие дубы обсуждают будущее детей, играющих под их сенью. Большой филин просыпался, таращил глаза на маленьких чужаков, затем тяжело взлетал и направлялся к своему убежищу, где уже ничто не могло нарушить его покой.

Они открывали забытое царство, где властвовала белка. Уходили в полной тишине выслеживать её. А белка, жирная, как монахи с коробок камамбера, надувала щёки, как у джазового трубача, держалась в своём обычном месте, зацепившись задними лапками, чтобы ухватить передними шарики жира, которые дети подвесили к нижним ветвям вязов.

Память об этих сценах сохранилась навсегда, как всё, что придаёт обаяние всей жизни. Это было время, когда расцветали старые сады, когда жимолость преобладала на зеркальном дне, в котором возникали отражения наяд.