Последний полет, стр. 26

— Я знаю только одного, француза. Как пилот, Вы должны бы его знать. Это самый великий пилот.

Час спустя, за штурвалом старины «Simoun», Антуан мысленно возвращается в прошлое.

— Ты уверен, что умеешь вести такой аппарат? — спрашивает Берни.

— Да, именно на таком я разбился в пустыне.

— Ну, тогда я вполне спокоен!

— Пристегнись получше, однажды я потерял пассажира.

— Это меня ещё больше успокоило. Знаешь, Тонио, я буду вспоминать о нашей встрече. Мы отметим это в баре дю Ритц.

Отроги гор становятся всё более крутыми. Самолёт трясёт.

И снова он один, Берни исчез. Это уже ни «Bloch», ни «Simoun», который несёт его к месту последней встречи, а американский мустанг. И вот уже исчезают куда-то Пиренеи. Он перелетал их множество раз, знал все их ловушки, капканы, убежища и откровения. Антуан вспоминает. И память воскрешает уже не Пиренеи, над которыми он летит сейчас, но Альпы.

ГЛАВА IV

НАЗАД В ДЕТСТВО

Перед полётом ему уточнили несколько необходимых деталей его задания: перелететь долину Роны, затем массив Альп до Гренобля; оценить эффективность стратегических бомбардировок; собрать данные о позициях вражеских сил, в частности, о продвижении немецкой колонны, которая поднималась к Валансу и весьма занимала штаб. Какова судьба состава, замеченного у Сорга, неоднократно обстрелянного и подвергнутого бомбардировке?

— Let look around [37], — приказали ему.

Он проходит Сен-Бом и обнаруживает гору, сотворённую из чудес и красок с палитры гения, его фантазия дорисовывает вертикальные борозды, подчеркивающие её форму, организующие пространство, в которое она вписывается. Цветовая палитра оттенков этого пространства содержит в себе поэзию, передающую тембр, который люди хотели придать этому спектаклю, поставленному природой. Ему видится нагромождение штормовых туч, окрашенных в более холодные тона, идущие от светло-жёлтого до тёмно-зелёного. Все преобразуется в абстрактность форм, ибо только они позволяют ему увидеть и выразить по-своему следы ветра, разносящего по всем горизонтам основы истины и красоты. В его диалоге с природой эта красочная презентация пространств, в которых он летал, структурировала абстрактную конструкцию реальности, отмеченной мистикой и юмором. Ему хотелось освободиться от многочисленных форм трагической реальности, чтобы добраться до философского видения вселенной, в которой свободно выразится его способность воссоздать абстрактность замыслов, как это случилось когда-то в африканской пустыне.

Река Дюранс ведёт его к Соргу. Мост, который забыли разрушить, ещё перешагивает Рону. На её правом берегу извивается железная дорога, напоминая теперь лишь линию с многоточиями. Всё было унесено бомбами. В немой, никому не слышной мольбе скрученные рельсы тянут свои руки к небу. Бесчисленные развалины громоздятся в пирамиды отчаяния. Товарный поезд, разбитый локомотив которого был отброшен к уклону пути, застыл в ожидании ставшего невозможным отхода. Вокруг этого поезда-призрака никаких следов контейнеров, цистерн, баков. Какие ценности перевозил он, чтобы всё испарилось так стремительно? Что привело в такой гнев пилотов союзных бомбардировщиков?

Он вновь поднимается к Карпантре. Дорога петляет между бесконечными рядами виноградников. По ней, направляясь к северу, течёт длинный чёрный поток. Большая колонна. Это целая вражеская дивизия, которая в строгом порядке поднимается к Лиону, по секретным данным генштаба. По ходу движения совершаются преступления, насилие и неоправданные расправы.

Но есть что-то странное в этой колонне, что не клеится, что-то не идёт. Есть нечто ненормальное в этой длинной процессии. Их слишком много, чтобы двигаться пешком. Ничто не выдает в них готовность к насилию и зверству войск захватчика, скорее мрачную сосредоточенность новобранцев.

Некоторое время он продолжает полёт в сторону предгорья Альп, вновь снижается, скрываясь за холмами, чтобы вынырнуть позади колонны, всего в сотне метров над ней.

Это вовсе не колонна видавших виды вояк, но жалкое зрелище пленных. Справа и слева несколько немецких солдат с собаками на поводке.

Его самолёт вызывает панику, страх или надежду, в зависимости от цвета мундиров. Машут руками, вздымают ружья. Он проносится над колонной. И не верит своим глазам. Это даже не военнопленные, но жалкие существа, одетые кто в полосатые пижамы, кто в лохмотья и обноски; они не идут, а скорее плетутся; тех, кто упадет, ждёт удар прикладом или пинок ногой, живые трупы, проклятые всеми, спотыкающиеся о каждый камень на дороге, избиваемые немцами и расстреливаемые союзниками, караван зомбированных теней, которых их покрытые стыдом мундиры тащат в ад при содействии трусливой администрации. И это была та самая загадочная колонна, заставлявшая уже несколько дней ломать голову французское командование, изобретавшее тысячу и один способ уничтожить эту ударную силу, способную разрушить задуманные и продуманные стратегии, выношенные где-то в тишине кабинета [38] каким-то полным кретином, чтобы оправдать повторное убийство всех этих несчастных людей. Явно ничего не изменилось в этой громадной машине, которая слепо гнала людей на бойню. Легче было расстреливать, резать этих несчастных, брошенных судьбой, чем идти на помощь жертвам Веркора.

Гнев, возмущение, ненависть подступали к горлу.

Перед ним Мон-Ванту. Он набирает высоту и взбирается высоко над отрогами Дофине. Дюранс слева снова подаёт ему знак. Он не знал, на чём остановиться, где завершить свой путь, перед ним пробегали названия мест, которые беспрерывные бомбардировки этих последних месяцев принесли в жертву, якобы из-за присутствия вокзала, сортировочной станции, важного железнодорожного центра: Карпентра, Оранж, Болен, Гриньян, Монтелимар, Лорьоль открывали ему путь на Веркор. Антуану казалось, что он различает крутые скалистые пропасти, защищающие горный массив, где величавый полёт орлов никогда не был потревожен шумом мотора, где поздняя осень уступала место пробуждающемуся лету, покрывающему поля долины Роны золотом русских икон, где лучи света, запахи и краски стоили лишь цену их открытия. Легкого нажатия на штурвал было достаточно, чтобы вновь ощутить вневременной холодок иголок инея. Ещё одно касание, и снова смена климата, он уже летел над папским дворцом, или над тяжёлым прямоугольным замком Гриньян, который подпирали две круглые башни, покрытые плоской черепицей. Представления об этих городах, об их памятниках, о пейзажах, в которые они вписывались, влияли на смысл слов и выражений. Так, пограничный столб подсказывал присутствие человека, хотя пилот и не мог разглядеть его со своей высоты. Слова приобретали привычный смысл, вызывали знакомые ещё со школы ассоциации. Хлеб обозначал булочника, его печь, хлебный колос, мешок муки, мельницу, круассан с маслом, опущенный в чашку кофе на террасе ресторана Порт-де-Сен-Клу, куда он приходил иногда, когда жил на улице Микельанджело. Позже его уже не стесняли эти обязательные ассоциации, вроде рисунков на большой афише, которую их учительница открывала с жестами гурмана, когда приходило время объяснить им, что такое хлеб.

Гриньян, если мерить его локтем Севинье, напоминал каменные кружева с тонкой графической проработкой на белой странице белоснежного неба, он ассоциировался с названиями лаванды и чабреца, чудесным образом освежёнными духом, струящимся из фонтанов Дрома, с обиталищем, созданным солнечными лучами, превращающими капельки росы с паутины, прицепившейся к ветвям туи, в мириады жемчужинок из полированного серебра, с волшебными кухнями, где самые тонкие блюда были готовы принять чёрные звёзды, скрывавшиеся под дубами. Оранж представлял из себя смутный образ расцветки, окаймляющей грилованную хлебную тартинку, приготовленную Паулой в Сен-Морисе; он напоминал также человека, сообразившего, что недостаточно мечтать, чтобы что-нибудь предпринять и преуспеть, необходимо проявлять упорство, выдержку, смелость, решимость никогда не поддаваться, не признавать поражения. В самом деле, нужно однажды уйти, чтобы вернуться победителем. Оранж — это также напоминание о границе между городом живых и миром мертвых, памятник тем, кто нёс на своих крыльях славу своей страны, гарантируя будущее цивилизации. Оранж сохранял на своей стене отпечаток с древних скрижалей, воспевающих места, где легенды доводили до моря циклопов.