Последний полет, стр. 10

— Чему смеёмся? — спрашивает Марсель.

— Мы ведь люди, и мы счастливы найти своих братьев, — отвечает ему один из туарегов.

— Тот, кто утверждает, что он друг вашего президента, — объясняет сосед мудреца, — останется нашим пленником до дня, когда за него будет внесён выкуп, о котором я сказал. Что касается твоего друга, если он хочет остаться с нами, мы примем его. С этого момента он мой гость.

В твою честь забили большую верблюдицу. Раздели с нами по-дружески пищу. Завтра с рассветом твоя судьба не изменится.

— Это большая честь разделить пищу с народом пустыни. Но позволь мне отправиться в путь после еды, когда луна осветит ночь. Наши самолёты летают лучше, когда жара не зажигает ещё небо своими огненными шарами.

Прежде чем расстаться на несколько дней, а может на несколько недель, Марсель и Антуан прошлись вместе по дюне, которая высилась над стоянкой кочевников, добрались до самого гребня — невидимого барьера, который исполосовал закат фиолетовыми бороздками. Над стоянкой завис освежительный бриз. Ветер донёс до них старую песню, вырвавшуюся из сердца ближайших каменных колон недалекого плато. Солнце скрылось за гребнями дюн, унося с собой свои огненные языки.

Дьявольский хохот гиены напомнил им об опасности их положения.

— Давай, Тонио, отправляйся. Чем скорее ты будешь в Порт-Джуби, тем быстрее нас освободишь. Я помогу тебе взлететь.

Никогда ещё взлёт не был таким мучительным. Впервые он пожелал, чтобы его самолёт не смог бы вырваться из звериных когтей, впервые он не захотел ощутить дрожь, которая обычно охватывала его птицу, когда колёса отрывались от земли, впервые он не захотел ощутить чудесное опьянение от короткого покачивания свободных крыльев. Но его крылья снова опирались на воздух. Четыреста лошадиных сил мотора уносили его вдаль. Длинный разворот над стоянкой. Взмахом крыльев он ответил на приветствие Марселя.

В течение долгих четырех месяцев Марсель оставался в плену у мавров, и все только потому, что один идиот решил одурачить людей, умевших расшифровывать миражи реальности.

Уже скоро под его крыльями поплыло слегка вогнутое плато, скопление камней и угрюмых утесов, которое постепенно понижалось к западу. На темном фоне горизонта уносились вдаль звёзды, оставляя на линии горизонта лишь мерцающий Южный крест. За его спиной пространство, соединяющее землю с космосом, неожиданно воспламеняется, знаменуя переход от тёмных часов ночи к обжигающим часам дня.

Неясные силуэты пробегали перед его глазами, прозрачные, как призраки, как образ судеб, сложившихся вдали от лжи, в ослепляющей правде исчезающего братства. Время от времени некое лицо то возникало, то растворялось в воображаемом дыме давно выкуренной сигареты. Иногда нечто напоминающее тембр знакомого голоса превозмогало шум мотора. Временами цветное пятно напоминало ему игры детей в поисках своей судьбы. Сейчас сам он был лишь точкой, несущейся над цивилизацией, замкнутой на самой себе и распадающейся при соприкосновении с другой цивилизацией. Он сам был воплощением опасности, гасившей один за другим огни, возникающие из океана песков.

Мятежники вновь становились покорными, мечтая лишь о том, как собрать скудный урожай, чтобы прокормить стада. На их место могли прийти другие люди, готовые рыть скважины для сбора нефти там, где начинались забытые тропы. Запретные пальмовые рощи готовы были открыться транссахарским туристическим компаниям, отныне некая Бовари, одержимая эмоциями, могла бы, хотя бы и без всяких на то оснований, пожелать сыграть роль Антинеи, ради которой её красавцы — мехаристские вельможи — были готовы на всё.

Время от времени он касается рычага управления двигателем, бросает взгляд на гармоничные ряды приборов, строго следящие за бесперебойной работой самолёта. Он давно сжился с ними, они окружают его своей постоянной заботой. Светлый луч напоминает ему долгий полёт путеводной стрелы, ведущей караван в края, где текут молочные реки, где сок счастья взрывает виноградную лозу, где полумесяц отражается в зеркале водоёмов.

Он готов был дожидаться освобождения Марселя, как он ждал в своё время освобождения Жана, как привычно ожидал продолжения дружеских бесед на одной из станций его Аэролинии, вокруг стола за пустой бутылью, в жалкой гостинице или в роскошном отеле. И пусть там был бы Марсель, весельчак, заражавший всех своим оптимизмом. И он бы рассказывал, рассказывал, рассказывал. И прекрасные вспышки радости снова освещали бы их лица.

Это ожидание могло бы продлиться вечно, если бы однажды не смолк правый мотор — к несчастью снаряд встретился с почтовиком где-то над Мальтой... И Антуану, последнему из друзей, уже не нужно было ожидать их.

— Hello Parky, this is Little boy, Little boy calling!

Дежурный радар этой зоны Средиземноморья внезапно возвращает его к реальности.

Ясная улыбка зари всё больше голубеет, заря всё более явно вступает в свои права. Это уже не те золотистые песчаные волны, которые стелются под ним, теперь это валы безбрежного моря дюн. Красно-коричневые отвесные скалы, обрамляющие побережье зелёной каёмкой, напоминают ему о том, что сейчас он находился неподалёку от берегов Прованса. А залив Сен-Тропе ассоциируется почему-то с припевом детской песенки.

Двухэтажный дом с двумя круглыми башенками, с крышей из плоской черепицы. Дом окружён морскими соснами. На террасе хрупкий белый силуэт седовласой женщины, кажется, что она затаилась, ожидая нечто, что может явиться с неба. Его сердце готово остановиться. Это она, он знает это, как и она знает, что это был он. Он делает новый заход над красно-чёрным замком, машет крыльями. Рука взметнулась вверх, машет, он отвечает.

А полёт продолжается.

ГЛАВА II

ВСТРЕЧИ НА ВОЙНЕ

Солнце посылает свои копья-лучи. Его блеск не может помешать мельчайшим кристаллам льда проникнуть в трубку его кислородной маски. Но он забывает всё: тошноту, усталость, болезненные судороги, холод, кусающий пальцы на ногах, несмотря на овечий мех его кожаных сапог. Дни и времена года перестали проноситься в пустоту. Он вновь увидел Францию в сетке зелёных и светлых квадратов, над ними тёмными пятнами выступали лесные массивы, чьи геометрические формы можно было определить, лишь пролетая над ними. Игрушечные дома окружали часовню. Дымки взмывали над одиноким хутором. С высоты церковных колоколен звучала музыка их часов. По улицам пробегали редкие машины, стирая в памяти остовы легковушек, брошенных во рвах в хаосе бегства. По рыжему руно пшеничных полей двигались, подстригая их шевелюру, сноповязалки и хлебокосилки. Свекольные и кукурузные поля снова заставляли поверить в возможность возрождения, ведь даже войне не удалось окончательно уничтожить надежду.

Он старается угадать, где теснятся маленькие жилища. Вот за этим перелеском, а, может быть, там, прилепившись к голове каменного питона, сжимающего церковь со стеклянной часовней, откуда каждые четверть часа исходят мягкие завитки ясных и глубоких мелодий, а также звон колоколов, которые будили его и заставляли сжаться в комок в уютном тепле его кровати, там, в Сен-Морис-де-Реман.

Дорога бежит, тянется, сворачивает налево, затем устремляется прямо, на несколько мгновений исчезает под кронами леска, возможно, дубовой рощи, а затем ещё быстрее выбегает из неё, как будто радуясь тому, как ловко она хотела провести её. Дорога свертывается в клубок у подножия холма и принимается играть в прятки с небольшим ручьём.

Сегодня погода удивляет его. Светло-серое небо отражается в крутых склонах кучевых облаков, закрывающих нижнюю часть горизонта до самых крыш домов. Ещё выше громадный пирог из слоистых облаков плывёт над менее холодным слоем воздуха, вобравшим в себя снежную равнину с её нечёткими и фантастическими контурами. На высоте больше трёх тысяч метров ему ласково подмигивает дождевая туча, напоминая о том, что готова принять его, если это понадобится.