Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 51

Мы спустились в холодный полумрак. Тишина стояла такая, что слышно было собственное дыхание. Часовые у входа — застывшие, как отлитые. Гранит, приглушённый свет, и запах — специфический, стерильный, музейный.

Их было двое.

Ленин — маленький, желтоватый, знакомый по тысяче фотографий, лежал так, как лежал уже тридцать лет.

А рядом — Сталин. Свежий. Месяц как. В мундире генералиссимуса, с золотыми звёздами на погонах, руки вдоль тела, лицо восковое, оспины на щеках заретушированы бальзамировщиками. Тот самый человек, который вчера ещё держал в кулаке шестую часть суши. А может и побольше, если считать с Китаем, Северной Кореей и так далее.

Американцы шли мимо медленно, гуськом. Зубры смотрели во все глаза, репортёрская жадность боролась в них с приличиями. Журналисты хотели все сфотографировать, но нам это строго запретили.

А я шёл и смотрел на этого мёртвого человека в стеклянном гробу и думал.

Вот он лежит. Тридцать лет абсолютной, немыслимой власти. Индустриализация, коллективизация, война, победа, атомная бомба. Миллионы поднятых из грязи — и миллионы уложенных в мёрзлую землю, всё одними и теми же руками. Империя от Эльбы до Курил.

И — ничего.

Ни преемника, ни устойчивой системы, ни механизма, по которому власть переходила бы дальше без крови и хаоса. Он выжег вокруг себя всё. Всех, кто мог бы стать вровень, кто мог бы подхватить. И оставил после себя троих перепуганных, кастрированных «боровов», по другому не скажешь. Ладно, пусть двух — Хрущева и Маленкова. Берию назвать кастрированным нельзя, у него как раз обратная беда, слишком огромное либидо, которому он посвящает кучу времени. В ущерб делу.

И я знал, чем это кончится: Берию через два с половиной месяца арестуют и расстреляют свои же, Маленкова оттеснят, наверх выкарабкается Хрущёв — человек, которого сегодня всерьёз не воспринимает никто. Клоун-волюнтарист. И покатится все вниз. Брежнев, парад катафалков, меченный, алкаш…

И вот эту империю — вот эту самую, с её танками, ракетами, наукой, метро-дворцами, — разберут по кускам и растащат, разорвут и изгадят. Как всё, что стоило этому терпеливому народу миллионов жизней, спустят в трубу за пару лет.

Такую страну просрали….

И не потому, что система была плоха или хороша, а потому, что она вся, целиком, держалась на одном человеке в стеклянном гробу — и на страхе перед ним. Убери человека — и через сорок лет всё осыплется, как штукатурка.

Я вышел из Мавзолея на свет, щурясь, и мне понадобилась минута, чтобы прийти в себя — так меня бомбануло… Спрашивается от чего? От вида мертвого Сталина? Или что-то внутри перевернулось? Раз и навсегда…

Мы шли обратно через площадь, к автобусу, и я, отстав на пару шагов, вертел головой, пытаясь разглядеть москвичей. Но похоже попадались все больше приезжие. Сопровождающих было много — кроме Трояновского и негласной наружки, к нам с утра прицепился ещё какой-то чин из отдела печати ЦК, Пётр Игнатьевич Ступин, дородный, красномордый товарищ в тесном пиджаке, с манерами человека, который на своём месте давно и никого не боится.

И вот за спиной у меня, вполголоса, по-русски, он сказал Трояновскому:

— Олег Александрович, вот ты объясни мне, зачем приехал этот Миллер? Остальные ладно, журналисты, известные советологи. А этот? Он же шлюх голых печатает, вся Америка знает. И мы его — в Мавзолей? К товарищу Сталину?

Я не остановился и не повернул головы. Проверка? Какая топорная.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал.

— Пётр Игнатьевич, — раздался ровный, холодный голос Веры. — Вы неправы.

Я скосил глаз. Она шла рядом в двух шагах от Ступина, говорила спокойно, без всякого вызова, но твёрдо.

— Я ознакомилась с журналом в спецархиве. Даже пришлось получать разрешение в МВД. Прочитала два номера целиком. Да, там есть фотографии, и они, разумеется, не соответствуют нашим представлениям о морали. Но там есть и другое. Там серьёзные статьи. Интервью с писателями. Публицистика о расовой сегрегации — жёсткая, между прочим, вполне разоблачительная. Миллер единственный и первый решился поместить на обложку темнокожую, за это ему жгли тираж куклуксклановцы. Он выступил против сенатора Маккарти в прямом эфире и разгромил его. Это человек с позицией. С неудобной для нас, но позицией. И считать его дураком — ошибка.

Наступила пауза. Ступин, судя по звуку, крякнул.

— Ну, вам виднее, — буркнул он недовольно. — Вы у нас с ним работаете.

Вот это да! Снежная королева меня защитила. Не из симпатии — тон был ледяной, ни капли тепла, — а потому, что не терпит глупости и не позволяет недооценивать объект. Профессионал защитил свою оценку перед дураком-начальником. Но она читала. Целиком. Два номера. И запомнила про Камиллу на обложке, и про Маккарти. И, значит, думала обо мне куда больше, чем показывала своим арктическим лицом. Или готовилась? Вера вполне могла быть из спецслужб.

А день то хороший! Прокололся с собакой, зато узнал про Веру больше, чем за весь вчерашний вечер.

У автобуса девушка нагнала меня и заговорила — уже другим тоном, официальным и строгим, глядя прямо перед собой.

— Мистер Миллер. Мне необходимо сделать вам замечание. По поводу сегодняшнего утра.

— А что было утром? — невинно спросил я.

— Балконная дверь вашего номера была опечатана. Печать сорвана. Вы вышли на балкон, что не предусмотрено правилами. И… — она чуть запнулась, подбирая формулировку, — совершали там некие физические упражнения. В обнажённом виде. На виду у площади.

— По пояс, — уточнил я. — Строго по пояс, Вера, не преувеличивайте. И это не «некие упражнения», а каратэ. Японское боевое искусство. Очень, между прочим, полезно для здоровья, рекомендую!

— Это вызвало нездоровый интерес.

— Ещё бы, — засмеялся я. — У вас там внизу двое товарищей в машине чуть шеи не свернули. Кстати, если им интересно, я могу показать пару приёмов, дело нехитрое. У меня дома две модели из заек уже месяц как занимается. Хотите, и вас научу? Очень пригодится.

— Мне? — она соизволила поднять бровь на одну десятую дюйма. — Зачем?

— Как зачем? Отбиваться от поклонников, — я развёл руками с самым серьёзным видом. — Такая красивая женщина, они же наверняка вокруг табунами ходят. Один прицепится, другой… А тут раз — и ногой по голове. И никаких хлопот.

Вера остановилась, повернулась ко мне. И посмотрела так, что, будь я послабее, я бы, наверное, попятился.

— Мистер Миллер, — произнесла она ледяным, отчётливым голосом. — У меня нет поклонников. Тем более во множественном числе. Это разврат!

И, кивнув мне с безупречной вежливостью, поднялась в автобус первой. А я смотрел на ее аппетитную попку, размышлял о моральном кодексе коммунизма. Может и правда у меня разврат, а жить надо вот, все строем, как роботы? Секс только ночью, в темноте, под одеялом? И обязательно в миссионерской позе, никакого блуда и оргий…

Я пошёл следом, кусая губу, чтобы не рассмеяться в голос.

Ага. Как же. У нас тут и поклонников нет, и разврата нет, и вообще, как скажут в этой стране через тридцать с лишним лет на весь мир, — секса в СССР нет.

Ничего, Вера Мыскина. У нас то как раз секс с вами будет. Обещаю!

* * *

Приём в Кремле был назначен на вторую половину дня.

Нас провели через Спасские ворота — и вот тут даже видавшие виды зубры притихли. Кремль изнутри мало кто из иностранцев видел вообще, он ни разу не туристический, свободного прохода нет и в помине.

Мощёные дворы, соборы с золотыми куполами, Царь-пушка, желтоватые корпуса, часовые на каждом углу. Ощущение, что ты попал в самое сердце — не города, а страны, системы, эпохи. Нас досмотрели и повели длинными коридорами здания Совмина. Ковровыми дорожками, глушившими шаги, мимо дубовых дверей без табличек, и тишина стояла такая густая, что хотелось откашляться.

Принимали в просторном зале с длинным столом, накрытым зелёным сукном. Графины, стаканы, блокноты, остро заточенные карандаши. Поздоровались, представились. Потом расселись: американцы по одну сторону, советские — по другую.