Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 3

А потом в дверях показался Хьюз.

Он остановился, оглядел нас — и подмигнул.

Лицо его, ещё полчаса назад мрачное как туча, теперь разгладилось, и в глазах играло то самое лихорадочное, торжествующее пламя, которое я уже научился у него узнавать.

И без единого слова мне стало ясно: договорились.

Глава 2

Хьюз бросил пару слов секретарю Хауге — тот молча снял трубку, набрал номер и распорядился подать машину к Северному подъезду. Собственный лимузин Говарда, который, оказывается, всё это время ждал где-то поблизости на территории Белого Дома. А мы вот не доросли до таких удобств.

— Едем, — коротко скомандовал он нам. — Дела на сегодня не кончились.

Мы спустились, вышли под дождь, и к крыльцу уже подкатывал длинный, как катафалк, и чёрный, как смоль, «Кадиллак» Хьюза — натёртый до зеркального блеска. Хэнк со нашей арендованной машиной остался ждать где-то на 17-й улице; я кинул ему мысленное «извини, брат» — придётся посидеть ещё. Мы нырнули в салон, дверь мягко чмокнула, отрезая нас от мокрого Вашингтона.

Хьюз был в превосходном настроении. Развалившись на кожаном сиденье, он мурлыкал себе под нос — и я не сразу узнал мотив, а узнав, чуть не рассмеялся: «I like Ike, I like Ike…» Тот самый бодрый предвыборный джингл, под который вся Америка прошлой осенью выбирала генерала в президенты. Хьюз напевал его с видом человека, который только что получил от этого самого Айка всё, что хотел, и теперь имел полное моральное право.

— Куда едем-то? — спросил я.

— К нотариусу. — Он перестал напевать, наклонился вперёд и тронул кнопку. Между нами и водителем бесшумно поползло вверх толстое стекло — звуконепроницаемая перегородка. Отгородившись, Хьюз понизил голос. — Надо подписать наконец акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс». И завещания. Всё, как требовали банкиры тогда, в Аспене. Помнишь условие? Нет бумаг — нет сделки. Сегодня закроем этот вопрос, раз уж мы все в одном городе.

— А по Херсту что? — Мардж подалась вперёд, деловой зверь в ней мгновенно проснулся. — Получили добро?

— Получили, — Хьюз растянул губы в резиновой улыбке. — Но с одним негласным условием — всё провернуть быстро и тихо. Молниеносно. Так, чтобы рынки не успели даже моргнуть. — Он постучал длинным пальцем по колену. — Идеально — начать в пятницу вечером, после закрытия торгов. Всю субботу и воскресенье давить Херста дефолтом, пока биржа спит. А к утру понедельника — чтобы всё уже было кончено. Сделка закрыта. Либо они продают нам холдинговый фонд, который владеет корпорацией, в погашение долгов, либо…

— Либо банкротство, — подсказала Мардж.

— Вот банкротства Белый дом как раз и не хочет, — Хьюз поморщился. — Публичная процедура для такого гиганта — это шторм. Паника на бирже, заголовки, разорённые держатели векселей, вой в Конгрессе. А у Айка сейчас и без того всё непросто — Корея, этот их Лысый холм, потери. Ему лишние потрясения в экономике не нужны. У него пока есть кредит доверия — выборы прошли ударно, первый месяц тоже бодрый. Медовый, так сказать. Всё, что не ладится, он пока валит на Трумэна — и публика верит, потому что хочет верить…

— Это, кстати, ненадолго, — заметил я. — Знаешь анекдот про старого тренера и нового?

— Ну-ка.

— Уходит из команды старый тренер, на его место приходит новый. Старый ему на прощание говорит: слушай, я тут в столе оставил три конверта. Будет совсем туго — открывай по очереди, по одному на каждый кризис, они тебя выручат. Ладно. Проходит время, команда продувает матч за матчем, трибуны свистят, начальство в ярости. Новый тренер вспоминает про конверты, открывает первый. А там записка: «Вали всё на меня». Он выходит к прессе — мол, прежний всё развалил, состав запущен, дайте время разгрести. Поверили, отстали. Проходит ещё время — снова поражения, снова буря. Открывает второй конверт. Там: «Обещай реформы». Он объявляет грандиозную перестройку — новая тактика, новые игроки, всё с нуля. Опять поверили, опять выдохнули, дали ему ещё времени. А команда всё равно проигрывает. И вот, уже в отчаянии, он лезет за последним, третьим конвертом. Открывает — а там написано: «Готовь три конверта».

Секунду в салоне было тихо — а потом Хьюз запрокинул голову и захохотал, дробно, сухо. Мардж тоже прыснула, прикрыв рот ладонью.

— «Готовь три конверта»! — повторил Хьюз, утирая глаз. — Хорошо. Очень хорошо. Вот и наш Айк сейчас вскрывает первый. Валит на Гарри. Ну ничего, годик-другой — и полезет за вторым. С комми то конца и края не видно. Не Корея, так еще где-нибудь полезут. Думаю у арабов. Уже больно те зачастили в Москву…

Какой прозорливый. Хрущев, действительно, целоваться взасос с арабами. Как будут шутить — полуфашист, полуэсер, Герой Советского Союза, Гамаль Абдель на-всех-Насер'….

— Кстати о сроках, — Мардж была в своей стихии. — У нас всё идёт быстрее, чем планировали. Дрейк закрывает последние пакеты на этой неделе. Думаю, через неделю мы будем полностью готовы. — Она помолчала, что-то прикидывая в уме. — Пятница, двадцать седьмое февраля, подойдёт?

— Чем хороша именно эта дата? — прищурился Хьюз.

— Тем, что на двадцать седьмое у Херста крупная купонная выплата по облигациям, — она говорила быстро, чётко, как метроном. — Если мы в этот самый день предъявим к оплате разом все собранные векселя, а банки откажутся его перекредитовать — ему конец. Мгновенный дефолт. А за ним — лавина: сработают ковенанты по остальным обязательствам, заемщики побегут предъявлять следом, в том числе банки по своим кредитным линиям. Эффект домино. К понедельнику от его ликвидности не останется ничего.

Хьюз медленно кивнул, и в глазах его заиграло то самое лихорадочное пламя.

— Пойдёт, — сказал он тихо. — Двадцать седьмое. — Он посмотрел в окно, на проплывающие мимо мокрые правительственные фасады, и добавил почти про себя: — Март будет либо наш… либо ничей. — Потом тряхнул головой, отгоняя нехорошую мысль. — Хотя — не будем о плохом. Не люблю.

Нотариальная контора располагалась в солидном здании неподалёку от Лафайет-сквер — мрамор, латунь, тишина, запах сургуча и старой бумаги. Нас уже ждали: документы, подготовленные заранее, лежали аккуратными стопками. Нотариус, сухонький старичок в пенсне, и двое свидетелей. Хьюз, видно, всё устроил загодя — он вообще ничего не оставлял на самотёк.

Подписывали долго. Акционерное соглашение по «Хьюз-Ньюс» — кто, сколько, на каких условиях, кто кого может заблокировать, кто кому что должен в случае выхода, как формируется совет директоров, его полномочия и прочее и прочее. Я ставил подпись за подписью, и Мардж, заглядывая в каждую страницу прежде меня, тихо комментировала суть — на всякий случай, чтобы я понимал, под чем подписываюсь. А потом дошло до завещаний.

И вот тут я задержал ручку.

Пункт был простой, ясный и оттого слегка отрезвляющий. В случае моей смерти — внезапной, по любой причине — вся моя доля в будущей «Хьюз-Ньюс» отходит Говарду Хьюзу. А в случае его смерти — его доля переходит ко мне. Перекрёстное наследование. Стандартная, в общем-то, штука для партнёров, связавших капиталы и не имеющих прямых наследников, — банкиры в Аспене на этом настаивали, чтобы в случае чего компания не повисла в воздухе и не досталась чёрт знает кому.

Я поставил подпись. Но мысль кольнула неприятно и холодно: вот теперь у нас с Говардом есть совершенно официальная, заверенная нотариусом причина желать друг другу долгих лет жизни. И ровно такая же официальная причина — на случай, если кому-то из нас вдруг станет тесно. Я покосился на Хьюза, склонившегося над своими бумагами, — на его худую спину, на длинные нервные пальцы. Нет. Этот человек ворочал миллиардами и эксцентричными идеями, но не ножами в спину. Пока, во всяком случае. А там — посмотрим. В этом мире я давно уже привык подписывать важные бумаги, держа в уме и то, что под ними написано, и то, что между строк.

Когда последняя печать была поставлена и нотариус, удовлетворённо кивнув, собрал экземпляры, мы вышли на крыльцо. Дождь наконец стих, оставив город мокрым, блестящим и продрогшим. Хьюз поднял воротник пальто, надел шляпу и обернулся к нам — высокий, нескладный, с этим своим горящим взглядом.