Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 2

Хьюз держался хозяином положения, представил меня как издателя «Ловеласа» и будущего главу «Хьюз-Ньюс», а Мардж — как нашего финансового консультанта с Уолл-стрит.

Дальше говорили мы. Я обрисовал замысел, Мардж разложила цифры — сухо, чётко, по реестру: сколько бумаг Херста уже скуплено, сколько будет скуплено, в каком состоянии корпорация на самом деле и какой рычаг это даёт. Она была безупречна — ни одной лишней эмоции, голый расчёт, как и просил Хьюз.

А чиновники молчали.

Вот что меня насторожило с первой минуты. Они слушали, кивали в нужных местах, но по их лицам понять хоть что-нибудь было решительно невозможно — гладкие, непроницаемые маски людей, которые научились не выдавать себя ни жестом, ни взглядом. Зато взгляды эти, как я заметил, куда чаще скользили не по бумагам Мардж, а по самой Мардж — по её коленям в тонком чулке, по линии бюста под изумрудной — нет, сегодня строгой деловой — блузкой. Хамфри пару раз задержал взгляд дольше приличного. Я молчал, но отметил про себя: ну хоть какая-то живая реакция, и на том спасибо.

И ещё они непрерывно курили. Да так что кабинет к середине разговора заволокло сизым дымом, и я, некурящий, чувствовал, как пропитываюсь этой горечью насквозь: волосы, костюм, кожа. К вечеру хоть выбрасывай рубашку. Меня это тихо бесило, но я держал лицо — здесь не та компания, перед которой можно морщиться.

Когда мы закончили, пошло обсуждение — вялое, осторожное, словно через силу. И чем дольше оно тянулось, тем яснее я понимал: эти люди нашей затее не рады. Никто не говорил «нет» прямо — здесь так не делают, — но за обтекаемыми формулировками читалось беспокойство. Скупить и разом обрушить Херста — это не просто отнять семейный бизнес, это удар по фондовому рынку. Падение такой величины потянет за собой котировки, спугнёт инвесторов, даст пищу деловым газетам — а у Айка первый месяц в Белом доме, экономика только-только начала набирать оборот, и публичный обвал медиаимперии, да ещё с душком рейдерского захвата, новой администрации нужен меньше всего. Им нужна стабильность, а не финансовое землетрясение, устроенное Хьюзом ради собственных амбиций.

Говард мрачнел на глазах. Я видел, как сходятся его брови, как нервно постукивает он пальцами по подлокотнику. Тот скромный пакет акций будущего «Хьюз-Ньюс», что был тихо зарезервирован для нужных людей в качестве, скажем так, знака признательности, — этот ключ, похоже, не проворачивался в замке. Чиновники либо были слишком осторожны, либо метили выше. И Хьюз это чувствовал, и я это чувствовал вместе с ним. Дело пахло вежливым отказом.

И вот в этот самый момент дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошёл Эйзенхауэр.

Все вскочили. Я узнал его мгновенно — но одно дело газетные снимки и телевизионные трансляции, и совсем другое живой человек. Невысокий, плотный, в сером костюме, с этой знаменитой лысиной и широкой, обманчиво простодушной улыбкой во все лицо. От него исходила та особая, ненаигранная уверенность, какая бывает у людей, командовавших миллионными армиями, — спокойная сила, не нуждающаяся в том, чтобы её демонстрировать. Голубые глаза смотрели остро и весело.

Он прошёлся по кабинету, пожимая руки — крепко, по-солдатски. Дошёл до Мардж, взял её ладонь и, к её явному смущению, галантно поцеловал.

— Смотрите-ка, — сказал он, оглядывая её с добродушным удивлением. — Вот как меняется Уолл-стрит! А я-то думал, там одни старые пузатые банкиры с сигарами. А тут — такой цветок! Хамфри, и где ты прятал от меня такие кадры?

Чиновники услужливо засмеялись, Мардж зарделась. А Эйзенхауэр перевёл взгляд на меня, прищурился, что-то припоминая.

— А тебя… — он ткнул пальцем, — тебя я, кажется, видел по телевизору. Точно. С этими, как их… с полуголыми девицами. Зайками! Не отпирайся, видел.

В кабинете повисла пауза. Хьюз помрачнел окончательно — я почти физически ощутил, как у него внутри всё оборвалось: ещё бы, президент при министрах припоминает его компаньона как скандального типа, в такую минуту, когда всё висит на волоске.

Мой мозг заработал на повышенных оборотах. Тут нельзя было оправдываться или мяться — нужно было обернуть удар в свою пользу, и быстро. Лучше всего отшутиться.

— Так это рабочая униформа моих сотрудниц, господин президент, — я пожал плечами с самым невозмутимым видом. — Ничего личного, чистая служба. Вы же вон тоже на парад аксельбанты надевали. А кстати — знаете ли вы, откуда они вообще взялись на парадной форме генералов?

Эйзенхауэр приподнял бровь, заинтересованный.

— Ну-ка.

— По преданию, дело было во время Восьмидесятилетней войны, когда Нидерланды бились за независимость от Испании. Был там испанский полк герцога Альбы — и солдаты до того устали от зверств своего командования, что взяли да и перешли на сторону повстанцев. А в знак презрения к бывшим хозяевам повесили себе на плечи верёвки. Дескать — готовы хоть сейчас на них повеситься, но обратно под испанца не вернёмся. Вот с тех пор шнур на плече и стал знаком доблести.

Секунду стояла тишина — а потом Эйзенхауэр расхохотался, искренне, запрокинув голову. Засмеялись и остальные, на этот раз по-настоящему.

— Ха! Верёвка на плече, значит! — он утёр глаз. — Что ж, при нынешних делах нам тут всем только и остаётся, что повеситься на собственных аксельбантах.

Смех стих, и лицо его вдруг потяжелело. Он повернулся к чиновникам, и веселья в голосе как не бывало.

— Слышали про бойню на Лысом холме? — спросил он глухо. — За одну ночь — сто с лишним наших ребят. Сто. А китайцы с корейцами всё лезут и лезут, как заведённые, кладём тысячами, а им хоть бы что, новые уже на подходе. Тейлор сообщает, что хочет отвести подразделения с позиций. — Он покачал головой. — Вот что у меня на столе с утра, господа. Вот о чём душа болит.

Чиновники закивали — сочувственно, скорбно, как умеют кивать царедворцы. И кто-то из них осторожно повёл глазами в нашу с Мардж сторону: мол, не при посторонних, господин президент.

Эйзенхауэр поймал намёк, тряхнул головой, будто сбрасывая тяжесть.

— Ах да. Ну хорошо, вернёмся к нашим баранам. — Он хлопнул ладонью по столу. — Что у вас тут? Только быстро, по существу. Времени в обрез.

Ему изложили суть — коротко, без воды. Эйзенхауэр слушал, опершись о край стола, скрестив руки на груди, и думал, глядя куда-то в окно, на дождь.

— Это что же получается, — проговорил он наконец. — Падающего — толкни? Хрест вложился в развитие, открыл новые газеты, строит федеральную телесеть, а вы его раз и на взлете, как утку?

— Сильный поедает слабого и становится ещё сильнее, господин президент, — отозвался Хамфри ровным голосом. — В этом вся суть Уолл-стрит. Вся суть нашей экономики. К Херстам тут ничего личного — просто так устроен рынок.

— А мистер Хьюз, — подхватил Эйзенхауэр, и в голосе его мелькнуло что-то одобрительное, — не предлагает ведь ничего противозаконного. И вдобавок проявил уважение — пришёл к нам, согласовал заранее, по-честному, а не поставил нас перед фактом. Это я ценю.

Я понял: вот он, поворот. Лёд тронулся. То, что минуту назад пахло отказом, вдруг качнулось в другую сторону — одним мановением, одной репликой человека, чьё слово здесь весит больше всех бумаг и цифр, вместе взятых.

Хьюз тоже это почувствовал. Он чуть подался вперёд и негромко произнёс, что детали, пожалуй, лучше обсудить в узком кругу — без лишних ушей.

Намёк был ясен. Я тронул Мардж за локоть, мы поднялись, раскланялись и вышли. Дверь за нами притворили — плотно, до щелчка.

В приёмной мы сели рядом на жёсткий кожаный диван. Мардж посмотрела на меня, я на неё. Сказать вслух было нельзя — секретарь Хауге деловито стрекотал за машинкой в углу, — но и без слов всё читалось в наших переглядываниях. Что там сейчас? Чем кончится? Минуты тянулись вязко.

Наконец дверь открылась.

Первым вышел Эйзенхауэр — уже без тяжести на лице, деловой, лёгкий. На ходу достал сигарету, и министр финансов услужливо щёлкнул зажигалкой, поднёс огонёк. Президент прикурил, кивнул нам мимоходом, как малознакомым, но симпатичным людям, и зашагал прочь по коридору.