Ловелас. Том 6 (СИ), стр. 17
— Ждать новых скандалов?
— Нет, просто бизнес. Как вы знаете, Ловелас купил долю в ночных клубах Мокамбо. Мы занимаемся переформатированием дизайна, я все это лично контролирую.
Не дожидаясь новых вопросов, я шагнул к «Дипломату». Хэнк, погрузивший багаж уже держал дверцу открытой, и я моментально скользнул в просторный салон.
Внутри было тепло. Запах кожи, полированного ореха и нежного воска обволакивал меня, как мягкое одеяло. По краям салона тянулись длинные кожаные диваны, а по полу проходила мягкая, тёплая подсветка спрятанных внизу лампочек, делая интерьер похожим на будущее, которое я хорошо помнил. Бар был забит бутылками, в телефонной трубке пищал длинный гудок, можно было звонить.
Хэнк захлопнул дверь, и машина мягко тронулась, почти бесшумно, будто плыла по воздуху. Вокруг нас бежали огни ночного Нью-Йорка, отражаясь в мокром асфальте. Дождь почти стих, оставив после себя лишь влажный блеск улиц.
— Ну что, как тут без меня? — спросил я, откидываясь на тёплую кожу дивана.
— Полли — ураган, — отозвался Хэнк, не поворачивая головы. — Я ее боюсь.
— Ее все боятся. Что с охраной?
— Гвидо завтра пришлет еще подкрепление. Всё идёт по плану.
Я кивнул, глядя, как за окном поплыли фасады Манхэттена. Небоскрёбы, подсвеченные огнями, казались колоннами, уходящими в чёрное небо. Через полчаса мы подкатили к отелю «Плаза», и я снова нас окружала толпа — любопытствующие, швейцары, простые нью-йоркцы. Портье забрал чемодан, я забрал свой портфель с бумагами, поправил галстук. Игра начинается!
Глава 10
Снятый Полли этаж гудел, как растревоженный улей.
Несколько комнат по коридору отвели под бэк-офис — там, за сдвинутыми столами, обложившись гроссбухами и арифмометрами, сидели бухгалтеры, которых банкиры прислали для сверки. Щёлкали костяшки, шелестела бумага, кто-то диктовал колонки цифр вполголоса. А в главной комнате, самой большой, кипел настоящий штабной котёл.
Здесь командовала Мардж. Столы буквой «П», на них — телефоны, чёрные, тяжёлые, штук восемь, и почти все трубки сняты. Брокеры Дрейка сидели на линиях, прижав их плечом к уху, черкали в блокнотах, перекрикивались. На стене висела большая доска, расчерченная мелом: колонки, суммы, даты, галочки. Пахло табаком, кофе и тем особым электричеством, которое висит в воздухе перед большим делом. За окном серело февральское небо, а прямо напротив, через несколько кварталов, вставал сорокаэтажный утёс — небоскрёб Херста. Мы сидели у самого его подножия и «точили нож».
Мардж — собранная, застёгнутая на все пуговицы мисс Стайн, ни следа той женщины из бара «Уилларда» — отделилась от общей суеты, подошла ко мне с тонкой кожаной папкой и положила её передо мной на стол.
— Финальный реестр, Кит, — сказала она негромко. — Всё сведено, всё выверено до последней бумажки. Мы готовы.
Я раскрыл папку. На верхнем листе стояла итоговая цифра, и я невольно задержал на ней взгляд, смакуя.
Сорок шесть миллионов восемьсот тысяч долларов. Огромная сумма. Но не для банкиров с Уолл-стрит.
— Разъясни все подробно, — попросил я.
— Изволь. — Мардж перегнулась через моё плечо, повела карандашом по строчкам. — Вот так это выглядит. Облигации Херста — на тридцать четыре миллиона восемьсот тысяч долларов номинала. Это старые, длинные бумаги, обеспеченные активами корпорации. И векселя — та самая осенняя эмиссия Херста-младшего, пятилетние, под девять процентов, подкреплённые семейным трастом, — их мы собрали на все двенадцать миллионов, до последней бумажки. Итого сорок шесть и восемь. — Она выпрямилась. — Это, Кит, больше шестидесяти процентов всей его долговой массы на рынке. Контрольный пакет. Мы держим его за горло — остаётся только сжать пальцы.
— Красиво, — сказал я тихо. — Скупали то по дисконту, а предъявлять будем по номиналу.
— В том и вся прелесть, — сухо улыбнулась Мардж и тут же нырнула обратно в гущу — на неё уже махали от телефонов, что-то не сходилось у брокеров по одному из пакетов.
Раз Мардж занята, я вышел из штабной комнаты — поговорить с Полли. У неё был свой номер по коридору, тихий, в стороне от гвалта. Адлер встретила меня, затянувшись сигаретой. Дыма в помещение было ужас как много, пришлось открывать окно.
— Ну? — спросил — Как твои успехи внутри? Есть человек?
— Есть, — она довольно выпустила дым. — И не просто человек. Личная секретарша генерального директора. Сидит в приёмной у главного, носит ему кофе и знает всё, что творится на верхних этажах.
— Как ты её взяла?
Полли усмехнулась, явно гордясь собой.
— По-хитрому. Представилась сотрудницей ФБР, показала фальшивое удостоверение. Сказала бедняжке, что за её шефом охотится советский СМЕРШ — мол, красные хотят убить его за яростную антикоммунистическую позицию херстовских газет. И что я приставлена его тайно оберегать, а для этого мне нужен свой глаз в приёмной. Спасаем, дескать, вашего дорогого шефа от рук кровавой Москвы. Девочка прониклась, аж прослезилась. Молоденькая дура. Теперь сливает мне всё, думая, что служит родине.
Я расхохотался.
— Хитро, ничего не скажешь. Только вот беда, Полли: СМЕРШ уже лет восемь как расформирован. Его ещё в сорок шестом влили в госбезопасность, потом это ушло под МВД. Никакого СМЕРШа давно нет.
— А она этого не знает, — Полли беззаботно махнула рукой. — Слишком уж проста. Для неё «СМЕРШ» — это что-то жуткое из газет. Тем более, — она наклонилась ко мне доверительно, — сейчас в Нью-Йорке все только и болтают что про новую книжку одного англичанина. Флеминг фамилия. «Казино „Рояль“». Не слыхал?
Я качнул головой.
— Не слыхал.
Надо же, подумал я про себя, вот как история подбрасывает подарки. Первый роман про Бонда, тот самый, с которого всё начнётся. Он же ещё даже не вышел — выйдет через месяц. А в газетах уже пошли хвалебные рецензии, издатели загодя унавоживают почву, готовят публику к старту продаж.
— А в этой книжке, — продолжала Полли, — как раз орудует страшный-престрашный СМЕРШ. Главные злодеи. Вот у всех на слуху и засело. Так что моя дурочка теперь свято верит, что за её шефом крадутся эти самые советские убийцы.
Умница Полли! А я мысленно сделал зарубку: поручить Аарону разузнать и по-тихому перехватить права на экранизацию этого «Казино „Рояль“», пока никто не чухнулся. Из этого англичанина вырастет золотая жила на полвека вперёд — уж я-то знаю. Все фильмы франшизы были суперприбыльны, ни одни не прогорел. А сколько их перезапускали с новым главным актером! Шон Коннери, Роджер Мур, Тимоти Далтон, Пирс Броснан, Дэниэл Крэйг…
— Ладно, — я сел напротив. — А теперь выкладывай главное. Что она рассказала про верхушку? Кто там на самом деле правит бал?
Полли раздавила окурок в пепельнице и стала серьёзной, деловой.
— Слушай внимательно, потому что расклад не такой, как ты думаешь. Херст-младший — он вроде как хозяин, наследник, фамилия на дверях. Но по факту в больших делах он имеет мало веса, больше по приёмам да по светской хронике. Настоящий хозяин положения — генеральный директор. Фрэнк Кросетти. И вот это, Кит, крепкий орешек.
— Чем крепкий?
— Тем, что он не из семьи. Пришлый. Начинал, говорят, мальчишкой-разносчиком в типографии, потом рекламный агент, потом коммерческий директор — и выгрыз себе место наверху зубами, за тридцать лет, снизу доверху. Старик Херст его при жизни ценил и приблизил. А главное — у него есть своя доля в корпорации. Небольшая, но есть. Это не наёмный клерк, которому всё равно, — это человек, для которого империя Херста и есть вся его жизнь, всё, что он построил. За неё он будет биться до последнего вздоха, до последнего цента. Насмерть.
Хреново… Я то думал, главный это Херст младший. А оно вон как!
— То есть договориться миром с ним будет труднее всего, — задумчиво сказал я.
— Именно. Младший-то, может, и прогнулся бы, испугался, продал. А этот — нет. Этот вгрызётся. — Полли загибала пальцы. — Дальше. Под Кросетти — финансовый директор, серая мышь по фамилии Липман, он-то и проморгал вексельную ловушку, и теперь трясётся, чует беду. Есть ещё юрист корпорации, старый лис, из тех, что за доллар удавятся. И совет директоров — но там половина стариков, соратников покойного Херста, которые в оперативные дела не лезут, стригут дивиденды и ни во что не вникают. Реально решают трое: Кросетти, финансист Липман и юрист. А из этих троих голова, воля и хребет — только один. Кросетти. Сломаем его — сломаем всех.