Герои Империи (сборник), стр. 50

Мальчик открыл рот, обнажая стальные зубы и силясь заговорить. По его щекам потекли кровавые слезы.

— Уб-бей м-меня.

Это единственное, что мог сделать Ферштолен, последняя надежда на достойную смерть. Он ударил ножом — и изувеченный юноша, судорожно вздохнув, затих.

Ферштолен поднялся на ноги, Его руки все еще тряслись, но теперь — от ледяной ярости, Аверхейм наводнила скверна. Гордый род Лейтдорфов превратился в носителей воли Хаоса. Отступать нельзя. Руфуса следовало уничтожить любой ценой.

Ферштолен побрел обратно в Авербург, не совсем понимая, что теперь делать. Шварцхельм уехал. Грюнвальд погиб. Ахендорфер оказался предателем. Тохфель, по всей видимости, тоже. Возможно, даже в Авербурге уже небезопасно. Не лучшее положение дел.

Но он наверняка сумеет что-нибудь придумать. Ему всегда удавалось найти способ. Наскоро перебирая в уме все имеющиеся варианты, выискивая доступные возможности, взвешивая последствия и оценивая риски, Ферштолен быстрым шагом направлялся к крепости. Доселе врагам неплохо удавалось разыгрывать имеющиеся карты, но теперь, когда истина вскрылась, игра пойдет совсем иначе.

К тому же они допустили ошибку. До сих пор Ферштолен работал беспристрастно. Но теперь кое-что изменилось. Многочисленные жертвы Питера, поначалу обманывавшиеся его внешней флегматичностью, не дали бы соврать — из всех возможных ошибок эта была самой ужасной.

Они его разозлили.

Глава одиннадцатая

Оказавшись на вершине холма, Шварцхельм осадил коня. Тот неохотно поддался, перебирая ногами и закатывая глаза. Животное вымоталось, его покрытые пеной бока дрожали. Ночная скачка отняла все силы, а день только начинался. Густую зеленую траву еще целиком покрывала роса, над реками в долинах клубилась полупрозрачная дымка. Как и всегда, рассвет над Аверландом отличался красотой и умиротворенностью.

Генерал услышал, как рядом остановился отряд авангарда. Позади все еще раздавался стук копыт — следом подъезжала отставшая аверхеймская кавалерия.

Краус, как всегда хладнокровный, остановил коня рядом с генеральским.

— Хайдек, — ровно сообщил Шварцхельм, указывая вперед.

Второй по величине город Аверланда лежал внизу, в долине, окруженный крепкими приземистыми стенами. Как и в большинстве крупных поселений в этой провинции, основным источником богатства Хайдека служила торговля. Прямо через него проходил Старый гномий тракт, крупнейший торговый путь имперского юга, соединяющий Аверхейм с горными перевалами. Проходившие караваны приносили городу немалый доход, и слава о местных торговых агентах, умевших быстро находить наиболее выгодные предложения, выходила далеко за пределы Аверланда. Несмотря на то что Хайдек окружали пышные пастбища, среди богатейших жителей города редко встречались фермеры.

В обычное время улицы были запружены телегами и караванами торговых гильдий. Однако зеленокожие — даже просто слухи о них — распугали всех. Солнце медленно вставало, начиная светить все ярче, и на крепостных стенах Хайдека гасли последние сигнальные костры. Нигде не было никаких следов боя. Дорога уходила вниз по склону холма, петляла по неровной земле до древнего каменного моста, пересекающего реку Пегниц. Город выглядел спокойным, опрятным и благополучным. Алые черепичные крыши торговых домов блестели в лучах раннего солнца.

— Значит, зеленокожие еще не пробрались так далеко на запад, — пробормотал Шварцхельм. — Если эти ублюдки сидели сложа руки, пока Грюнвальд защищал их, я им…

Он замолк и снова пришпорил коня. Тот протестующе заржал, но неохотно сдвинулся с места, и отряд поехал вперед. Тем, кто отстал сильнее всего, вовсе не досталось никакой передышки. Что же, поделом.

Выдерживая строй, конница быстро спустилась с холма в Пегницкую долину. Когда до города оставалось рукой подать, Шварцхельм отправил вперед пару трубачей — сонных привратников наверняка понадобится предупредить о приезде гостей. Шварцхельм не собирался стучаться в двери.

Несмотря на усталость, его ум оставался ясным — сонная одурь несколько отступила с тех пор, как генерал покинул Аверхейм. Ферштолен, похоже, оказался прав — стоило остаться в городе. Но уже поздно что-либо менять. Шварцхельм принял решение и поворачивать назад не собирался. Сейчас его заботили только зеленокожие.

Краус молча ехал рядом. Капитан почетной стражи никогда и ничем не выдавал своих мыслей. Он не спорил с приказами и не выказывал недовольства. Возможно, это ошибка. Из-за репутации Шварцхельма ему никто не рисковал возражать: ни Грюнвальд, ни Группен. Это превратилось в уязвимость. Решения Шварцхельма не проходили достаточную проверку на прочность, и из-за этого какие-то из них могли оказаться ошибочными. Он стал неуступчивым. Даже, пожалуй, нетерпимым. Генералу самому не нравилось это его качество. Раньше он не замечал у себя подобной черты.

Ферштолен оставался единственным, кто когда-либо осмеливался спорить с ним, и это была одна из многочисленных причин, по которым генерал так ценил своего шпиона. Из Ферштолена мог бы выйти прекрасный охотник на ведьм, если бы не стойкое отвращение, которое он испытывал к этой организации. Избыточная независимость мышления никогда не приветствовалась в Храме Зигмара. Однако юный Питер наверняка все равно оказался бы на службе у храмовников, не разгляди Шварцхельм его потенциал. Ферштолен в достаточной степени ненавидел Хаос, чтобы стать охотником, — пожалуй, ни в ком еще Шварцхельм не встречал такой отчаянной ненависти. Сам генерал считал великого врага просто еще одним противником человечества, таким же нечестивым, как все прочие. Но Ферштолен отличался особенным неприятием отступников, еретиков и мутантов.

О причине этой ненависти Шварцхельм прекрасно знал. Он собственными глазами видел тело Леоноры после того, как ее вытащили из ямы. Правда, тогда генерал еще не знал, кто она такая, — для него она была еще одной жертвой безумного культа, еще одной невинной душой, загубленной на алтаре ревностного служения не тем богам. Шварцхельм до сих пор содрогался, вспоминая, как выглядел ее труп. Она не сдавалась до самого конца, даже после всего того, что с ней сделали, — удивительная крепость духа для столь юной женщины.

Ферштолен, молодой человек, только начавший ученую карьеру, сломался. Все его знания оказались бесполезными перед лицом звериной жестокости культистов. Что еще хуже, этими культистами оказались храмовники Зигмара. Те самые храмовники, которым полагалось уничтожать скверну. Сторожевые псы, обратившиеся против тех, кого были призваны сторожить.

После того как заговор раскрыли, Шварцхельм лично выследил их — всех до единого. Утешение вышло слабым, но Ферштолен испытывал благодарность даже за это. Благодарность достаточную, чтобы посвятить оставшуюся жизнь служению Шварцхельму. С тех пор он уже с лихвой выплатил свои долги. Деньги его не интересовали, слава тоже — Шварцхельм видел, что сильнее всего Ферштолена привлекала именно возможность бороться. Он не остановится до тех пор, пока не будет уничтожено последнее логово еретиков, пока не раскроются все нечестивые заговоры до единого.

Маловыполнимая задача, сказать по правде. Даже Фолькмар не верил, что великого врага когда-нибудь удастся одолеть до конца. Все, что оставалось человечеству, — постоянное сопротивление, непрекращающаяся борьба. Ферштолен наверняка об этом знал, глубоко в душе. Но если и так, то он никогда не признавал этого вслух. Каждому человеку требовалась цель, способ избавиться от ночных кошмаров. Питер использовал такой.

Городские ворота становились все ближе. Трубачи выполнили задачу, и сквозь открытый проем в проездной башне было видно, что внутри царит невероятная суматоха. Хайдек оказался не готов к приему гостей. Все караульные, которым полагалось стоять на часах, видимо, спали. Это отлично описывало провинцию — сонные, ленивые, неорганизованные, даже с учетом волнений в Аверхейме и угрозы зеленокожих на востоке.

Шварцхельм подстегнул коня, и весь конный строй поднялся в галоп. К тому времени, когда отряд подъехал к воротам, он успел набрать приличную скорость — копыта грохотали по старой дороге, взметая густые клубы пыли. Шварцхельм не стал притормаживать у проездной башни и двинулся прямо по главному проспекту. Улицы почти пустовали, и редкие горожане, попадавшиеся на пути, разбегались в стороны, прижимаясь к аккуратно выбеленным стенам. Жители выглядели толстыми. Медленными. Ленивыми. Это место слишком много лет провело под защитой более достойных.