Герои Империи (сборник), стр. 260
«Подменыш. Ходячее извращение».
Тайсс в изумлении молчал еще мгновение. Его кулаки сжимались и разжимались. Темные глаза смотрели на Гусса и мягко сияли, как у животного.
— Я умирал, парень, — прокаркал он сипло, жалким подобием своего обычного голоса. Видимо, он охрип, жалуясь и умоляя перед алтарем. — Ты бы этого никогда не понял.
Первое потрясение постепенно проходило, все прояснялось, и Гусс осознал: вот она, мерзкая картина погружения в скверну. Он тут же учуял, как пахнет пламя, горящее вокруг, — совсем не благовониями, которые используют в священных обрядах. Увидел груду костей животных, разложенную наверху алтаря, — лоскут ткани под ней весь перепачкался.
Он смотрел в лицо человека, который дал ему тайное знание священнослужителей, который подарил ему имя.
Это больше не было лицо человека. Он смотрел в лицо зверя.
В душе рухнул какой-то важный барьер.
Гусс заревел. Он в мгновение ока забыл о ранах и боли, мобилизовал всю силу, живущую в его мощном теле. Не в силах вынести такого надругательства над всем святым, он ринулся на наставника со сжатыми в бешенстве кулаками.
Тайсс, спасая свою шкуру, неожиданно проворно отскочил и перепрыгнул через алтарь, расшвыряв в стороны груду костей.
Гусс бросился за ним. Пламя в светильниках взвилось закрученными языками, словно хотело его подзадорить. Он теперь видел перед собой не старого своего учителя — он видел гадкую, исполненную скверны оболочку бывшего человека, приспешника Хаоса, пробравшегося в святая святых Церкви.
Тайсс стремительно шмыгнул, как юркий хорек, вниз с возвышения и устремился вдоль колоннады. Его одежды развевались и даже вспыхивали, когда на бегу он задевал пляшущее пламя светильников. Проглядывало жилистое тело с буграми мышц, усеянное островками растущих волос. Раньше, до превращения, старый священник ни за что не смог бы так бегать.
Гусс тяжко топал вдогонку, по пути сшибая жаровни, полные раскаленных углей, и срывая столетние гобелены, занавешивающие алтарь. Выбросил вперед руку и почти схватил бывшего священника за мантию — не хватило лишь дюйма, чтобы сцапать ускользающий подол.
Внезапно Тайсс свернул в сторону, пролетел вдоль стены и опрометью бросился назад в неф. Пытаясь повторить его трюк, Гусс потерял равновесие, растянулся и заодно с лязгом свалил высокий канделябр. Горящие свечи раскатились по полу и содранному с алтаря гобелену.
Гусс уже снова поднялся и гнался за Тайссом, грохоча сапогами. Священник прямо-таки порхал между колоннами, явно нацеливаясь на дверь в дальнем конце. Его босые ступни цокали по плитам, словно оканчивались не обыкновенными пятками, а голыми костями.
Стремительному как никогда престарелому телу Тайсса вообще не положено так уметь. Но Гусса подпитывало раскаленное добела, необузданное пекло гнева, которому он впервые дал волю. Он догнал наставника, когда тот уже уцепился за дверную ручку, схватил за плечи, развернул и толкнул на пол.
Священник ударился о плиты и покатился по центральному проходу. Он с трудом поднялся на ноги, но Гусс снова настиг его, схватил за шею, приподнял от пола и швырнул. Тощее тело кувыркнулось в воздухе, голова с мерзким хрустом впечаталась в угол алтарного камня. Кровь залила лоб.
Тайсс шарил дрожащими руками в воздухе, искал, за что бы ухватиться. Пальцы вцепились в железную решетку жаровни, он подтянулся, пытаясь подняться. Зашипели на коже ожоги от раскаленного металла, но он снес это без звука.
Гусс приближался с самым зловещим видом, смотрел, как Тайсс неловко опрокидывает жаровню, как рассыпаются горячие угли. К тому времени гобелены, сорванные с алтаря, уже кое-где занялись, появились язычки пламени. Угли из жаровни раскатились по разбросанным сухим стеблям камыша, пропитанным освященным маслом. Солома вспыхнула со звуком, напоминающим порыв сильного ветра.
С ужасом на лице Тайсс уставился на приближающегося Гусса.
— К тебе это тоже придет, парень! — завопил он, в страхе отползая от бывшего любимого ученика. — Ты видел, что такое смерть! Ты видел колодец душ! Погоди, вот страх поразит тебя — и к тебе это тоже придет!
Гусс не отвечал. Он не мог проронить ни слова — от ненависти у него свело челюсти, рот ощерился. Пламя, разгорающееся позади алтаря, словно подогревало в нем жажду уничтожения.
Он снова схватил старого священника, затащил на алтарь и швырнул навзничь. Тот пытался сопротивляться, но Гусс держал крепко.
— Этого никогда бы не случилось, если бы не твое дурацкое благочестие! — выкрикнул Тайсс уже не со страхом, а с отчаянным вызовом. — Ничего нет на свете настолько хорошего, как тебе бы хотелось, ничего нет настолько святого!
Гусс левой рукой надавил на грудь Тайсса, а правую занес над его лицом для удара. Он не сводил с бывшего наставника глаз, горящих яростью и отвращением.
Тайсс тоже смотрел в его глаза, не отрываясь. Жилы на выгнутой шее набухли, словно собирались лопнуть.
— Насладись этой святой местью, Лютор Гусс! — воскликнул бывший священник. — Это станет единственным, чем ты когда-либо насладишься! Никто из смертных не разделит этого с тобой! Никто не станет смеяться вместе с тобой, никто не полюбит тебя!
Его рот искривился в гримасе ярости, но в глазах читалось совсем другое: что он гневается на себя самого, на свою слабость и свою трусость.
— Ты будешь одинок, Лютор! — продолжал он выкрикивать. — Ты ничего про нас не понял. Ты ничего не знаешь о наших соблазнах, потому что тебя самого ничто никогда не соблазняло!
Гусс остановил руку в воздухе. Кулак вибрировал, готовый обрушиться в любой момент.
— Священником ты будешь, о да! — произнес Тайсс с непонятным ликованием. — А человеком? Настоящим человеком? Никогда!
Тайсс выплюнул последнее слово, словно яд, который он копил всю свою незадачливую жизнь. Глядя в искаженную, уже нечеловеческую морду, Гусс вдруг словно увидел эту жизнь от начала до конца. Увидел юность, полную надежд, и как эти надежды угасали во взрослой жизни, полной тяжкого труда и разочарований. Как пришел ужас, всепоглощающий страх перед неминуемым исчезновением его души.
А потом кулак Гусса врезался в лицо Тайсса, как молот в наковальню.
Гусс поднял руку и снова ударил, потом снова. Обрушил целый град ударов, стремительный и страшный. Он бил уже обеими руками, колотил распростертое тело своего старого наставника, крошил то, что недавно было головой и шеей, пока не размолол все в кашу, пока не треснули все кости, не повисла клочьями кожа, а мышцы не превратились в кровавое вязкое месиво.
Гусс продолжал молотить. Он уже никуда специально не целился. И чем больше он наносил ударов, тем больше ему хотелось их наносить. Сначала он натужно вдыхал и выдыхал, потом захрипел, потом зарыдал, а потом и завыл.
Он больше собой не владел. Темная ярость захлестнула его, смела остатки рассудка. Гусс рвал в клочья тело Тайсса, швырял в стороны окровавленные ошметки. Он весь испачкался в крови: лицо, ладони, руки по локоть. Когда больше рвать стало нечего, он принялся за кучу оставшихся на алтаре костей. Он горстями разбрасывал их, черепа летели прямо в колонны, раскалывались вдребезги и поднимали тучи пыли.
К тому времени пламя занялось уже всерьез, оно бушевало в приделах часовни и достигало оконных проемов. От нарастающего жара треснули стекла.
Гусс развернулся и ринулся, припадая на обе ноги, вдоль нефа. По пути он крушил все, что ему попадалось. Обрушивал канделябры, они разлетались на куски. Повалил кафедру, разломал в щепки ее крышку, украшенную головой орла.
Он ворвался в личные покои Тайсса и вывалил из шкафа книги. Швырял их в огонь, даже не глядя на обложки. Сграбастал одежды священника и отправил в ревущее пекло, отчего оно вспыхнуло еще сильнее. Затем захромал назад в часовню — глаза потемнели от гнева, зубы скрежетали, как у буйнопомешанного. Тем временем стеклянный витраж над алтарем разлетелся на части, осколки брызнули на пол.
И тут главные двери, за которыми искал спасения Тайсс, распахнулись. Внутрь хлынул прохладный ночной воздух и донеслись тревожные, удивленные возгласы. В часовню втиснулась группа людей, они загораживали руками лица от жара. Гусс окинул их взглядом, и у него даже ноздри затрепетали.