Герои Империи (сборник), стр. 259
Он откинулся назад и ощутил, что его накрывает всепоглощающая тьма.
Пошевелиться, поднять голову не получилось. Накатывало беспамятство, утаскивало его в небытие.
Напоследок он увидел перед глазами старое и усталое лицо Тайсса.
«Смотри не наделай глупостей. Я хочу еще раз посмотреть на тебя перед смертью».
А потом провалился в бездну боли, дурноты и изнеможения.
Прошло много времени, прежде чем он пришел в себя. Когда он очнулся, солнце уже садилось, удлинившиеся тени подбирались к тому месту, где он лежал.
Он, кстати, так и остался там, придавленный тушей зверолюда — она почти придушила его и все так же воняла. Тухлая башка покоилась на груди Гусса, на него пялились открытые глаза с помутневшими узкими зрачками.
Гусс полежал без движения, вытянувшись и часто дыша. Рана на животе болела не на шутку, как и раны поменьше на руках и боках. Глотка пересохла, каждый глоток причинял боль.
Наконец он собрал все силы и попробовал пошевелиться. Потихоньку, с трудом напрягая затекшие мускулы, он сумел спихнуть с себя грузное тело зверолюда. Оно откатилось в сторону и безжизненно замерло.
Колдовской сонный туман давно рассеялся, хотя над землей еще витал его тошнотворный запах. Казалось, что проклятие над Вайсмюндом — тем, что от него осталось, — висит так же, как в момент, когда Гусс только входил в деревню.
Каждый вдох приносил боль, а каждое движение — муку. Гуссу потребовалась куча времени просто для того, чтобы сесть. А когда он сел, рана на животе снова открылась, сквозь запекшуюся корочку просочилась свежая кровь. Он осторожно приподнял нагрудник и увидел, что рана воспалена.
Какое-то время он просто сидел, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как струится кровь. Потом все же отстегнул нагрудник, отбросил в сторону. Снял латные пластины с раненой руки. Оторвал от плаща несколько полос, стал перевязывать раны. Морщился от боли при каждом движении.
Сделал перевязку, поднялся на ноги. Тотчас закружилась голова и заурчал, как цепной пес, голодный желудок. Его взгляд упал на осколки так странно разрушившегося боевого молота — они валялись в нескольких шагах. Древко уцелело, от навершия же остались одни обломки.
Гусс, хромая, подошел ближе, наклонился, чтобы поднять древко, и тут неожиданно все понял. Следы на внутренней стороне обломков свидетельствовали, что навершие сверлили. Руны защиты, нанесенные на оружие, выглядели чуть-чуть не такими, а линии разлома, показавшиеся на осколках, оказались совсем гладкими.
Молот испортили. Кто-то сделал так, чтобы он сломался.
Гусс опустился на колени перед останками верного оружия. Это было больнее, чем все раны вместе взятые.
Он долго так стоял. Когда поднялся, лицо его побледнело, а глаза потемнели. Он оставил обломки молота лежать в пыли вместе со сломанными латными пластинами.
И тронулся, прихрамывая и кривясь от боли, в долгий путь домой.
Когда через восемь дней он дошел до обители, день клонился к закату. На западе простиралось темно-красное, как тлеющие угли, небо в полосках черных облаков. Еще пылали воспаленной раной последние солнечные лучи.
Гусс, прихрамывая, подошел к воротам. Он вдруг вспомнил, как поднялся по этому холму в первый раз, много лет назад. Проливной дождь хлестал ему в лицо, а он склонял голову и шел, сжимая кулаки. Теперь же он ковылял, словно ему сто лет, и боль от ран пронзала все его существо. Голова болела и почти не соображала.
В душе зарождался гнев, новый и непривычный. Одно за другим в голове проносились имена.
«Конечно, это Гирш. Хотя Кассель тоже порядочная скотина».
Гнев от подлого предательства пылал и жег сердце, как раскаленное клеймо. Трудный путь из Вайсмюнда, когда каждый шаг отдавался болью в измученном теле, нисколько не ослабил ярости. А ведь когда-то казалось, что старая вражда отринута и что послушники, хоть и никогда по-настоящему не примут его, по крайней мере поймут, что строить против него козни не имеет смысла.
«Альдрих? Он всегда такой тихоня. Я что, недооценивал его?»
При этом его поражало коварство и мелочность этого поступка. Их обиды на него такие пустяковые, такие заурядные.
Но, возможно, тогда он не осознавал всей степени их негодования. Наверное, им слишком тяжело видеть, как он купается в благосклонности старого священника, которого они все презирали за то, что он такой слабый и такой набожный.
Им, наверное, совсем не хотелось преклонять перед Гуссом колени, когда он читал проповеди вместо Тайсса. Им, видимо, показалось неприятным, что оружие старого наставника досталось Гуссу, а не им. А главное — им тяжело постоянно иметь перед глазами напоминание о том, какими они могли бы и даже обязаны были стать.
«Гирш».
Вот и ворота обители. Огни на внешних стенах не горели, и на фоне вечернего неба силуэты построек казались черными и плоскими. Гусс подошел к дверям. Стучать тяжелым железным молотком он не потрудился, а просто пробил полусгнившее дерево и отшвырнул выломанные доски в стороны. Пригнувшись, переступил порог. Оружия в руках он не держал. На мрачном лице застыла напряженная решимость.
Внутри не горело ни одной свечи. Воздух был холодным и застоялым, как в склепе. Камышовая солома на полу давно иссохла, ее резкий запах щекотал ноздри. Далеко впереди, за коридором и кельями, слышался неясный шум. Непонятно было, что это. Приглушенный крик? Мольба о пощаде?
И вдруг Гусс ощутил укол ужаса: он узнал голос Тайсса.
И вдогонку внезапно понял, зачем понадобилось столь долгое его отсутствие — старик остался один.
Гусс ускорил шаг, с трудом волоча себя вдоль колоннады к часовне и тяжело дыша. Ругался полушепотом: как он мог думать только о себе! Мишенью стал вовсе не он, а священник, хозяин скудных храмовых ценностей! Его, Гусса, смерть требовалась, чтобы расчистить путь к цели, к которой в действительности стремились другие послушники.
Путь его преградила еще одна запертая дверь. Он схватился за латунную ручку и потянул. Дверь прогибалась на петлях и не поддавалась, но наконец гнилая деревяшка вместе с замком с треском оторвалась и осталась в руках Гусса.
Он распахнул дверь и скользнул внутрь. Повсюду сияли огни и отражались в каменных плитах. Казалось, тут зажгли все, что было можно: светильники, факелы, железные чаши с раскаленными углями. Вход в часовню находился сразу за этой комнатой. Гусс приблизился и услышал голос Тайсса, отчаянно к кому-то взывающий. Он никогда раньше не слышал, чтобы наставник умолял, и сердце его сжалось.
«Мне надо было вернуться раньше».
Гусс стиснул кулаки, глубоко вдохнул и неверной походкой двинулся в часовню.
В нефе горело еще больше огней. Все заливал яркий красный свет, было жарко, как в печке. Из жаровен поднимались столбы дыма и уплывали во тьму, затаившуюся под сводчатым потолком, в полукружьях арок.
Тайсс стоял на коленях перед алтарем спиной к входу. Он облачился в одеяние, какого Гусс у него никогда раньше не видел, — черное, отливающее шелковым блеском. Оно заколыхалось, когда старик повернулся посмотреть, кто вошел, и по нему побежали красные, как зерна граната, отсветы.
Гусс захромал к учителю, озираясь и пытаясь понять, кого это тут Тайсс так горячо в чем-то убеждает.
— Наставник, — просипел он. Горло у него воспалилось после того, как он надышался вонючих колдовских миазмов. — Что это вы…
И осекся. Тайсс почему-то отпрянул от него, в страхе расширив глаза. Гусс замер перед ним, пошатываясь от усталости.
— Ты!.. — прошептал наставник, словно у него от ужаса перехватило горло.
Гусс ошарашенно уставился на него.
Тайсс сильно изменился. Глубокие морщины разгладились, кожа натянулась и стала упругой, как у молодого. Глаза повлажнели, глубокие и темные, словно зрачки расширились настолько, что поглотили даже белки.
Из рукавов высовывались руки, и были они вовсе не старые, а крепкие и сильные. Волосы, еще недавно седые, оказались темными, курчавыми. На полных щеках обнаружились бакенбарды, густые и пружинистые. Кисти покрывал редкий пух, словно там со временем собирались вырасти целые пучки волос. Но яснее всего его выдавало то, как он сказал слово «ты» — вытолкнул его, как ком. Так же разговаривало чудовище в Вайсмюнде. Он как бы споткнулся об этот короткий слог, точно рот его разучился произносить человеческие слова.