Герои Империи (сборник), стр. 244
— Это не твой дар, юноша. Ты рожден, чтобы сражаться.
Гусс снова с несчастным видом посмотрел в небо. Слезы у него уже кончились, но губы надулись и дрожали.
— Она была ангел.
— Именно так, — ответил Тайсс и тронул мула коленями, чтобы поравняться с учеником. — Такие редко встречаются, но мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати.
Он протянул и положил на плечо Гусса морщинистую руку.
— Она не единственный ангел. У тебя вся жизнь впереди, и ты еще в этом убедишься.
Глава пятнадцатая
Мила проснулась — уже стоял белый день. Полежала, не двигаясь, слушая собственное дыхание.
Боль пришла чуть погодя. Она заворочалась в койке, и тут же заныли руки. Ноги гудели еще с самого Хельгага, а теперь казалось, что они из свинца.
Девушка подтащила себя повыше на соломенное изголовье. Во рту пересохло, глаза чесались. Как же она крепко спала, что не может сразу сообразить, где находится и как сюда попала.
Ей ничего не снилось, и это оказалось как нельзя лучше. Когда они с Гуссом бродили по окрестностям, было иначе: только она задремлет — сразу приходят яркие и тревожные сны. Часто снилась Маргрит, то живая и настоящая, а то в виде жуткого умертвия. Снился Ганс, такой родной, такой косолапый и нескладный. Она не раз плакала по нему и по хорошей жизни, о которой мечталось, пока свалившаяся напасть не положила конец всем надеждам.
Она даже отца Рейлаха видела во сне, и не в обличье ходячего трупа, а таким, как при жизни, — костлявым старикашкой. Пока не появился Лютор Гусс, из священников Мила знала только Рейлаха и думала, что других и не бывает. Когда старик, до боли непохожий на Гусса, появлялся в ее снах, с ним словно возвращалась прежняя жизнь, с дурной суетой, лицемерием и глубоко спрятанным страхом. От таких сновидений девушка пробуждалась с облегчением, несмотря на то что наяву за каждым углом поджидали ходячие покойники и другие опасности.
Мила зажмурилась и потерла глаза. Такое чувство, что кожу стянуло от грязи. Лежанка дурно пахла, и Мила опасалась, что это она ее испачкала, а вовсе не тот, кто спал здесь до нее. С момента прибытия в Эйзенах ни на что не оставалось времени, кроме как ходить в строю и сражаться. Теперь она отчетливо ощутила, что грязная как свинья.
Вот бы чего-нибудь поесть и попить. Хорошо бы умыться, расчесать спутанные волосы, заштопать дыры на платье и выковырять из него вшей.
Какие милые, обыденные желания! Хочется заботиться о себе — значит, дела идут на лад.
Мила перебросила ноги через край койки и поболтала ими над усеянным соломой полом. Домик оказался небольшим и почти пустым. В единственное незастекленное окно светило неяркое солнышко. Стены штукатурили давненько, они пожелтели и облупились. Она ночевала здесь в одиночестве. После сражения с нежитью в Эйзенахе уцелела едва ли половина жителей, и многие домишки стояли брошенные, занимай — не хочу.
Мила поймала себя на том, что пытается угадать, кто жил здесь раньше. Когда вчера завершилась последняя стычка и девушка с ног валилась от усталости, было не до этих мыслей. В жилище не обнаружилось никаких вещей: ни одежды, ни молитвенных предметов, ни кухонной утвари, ни постельного белья. Только у стены стоял грубо сколоченный деревянный остов кровати. Пришлось напихать в него старых тряпок, чтобы стало помягче. После того как она много ночей спала где попало, и тряпки показались не хуже утиной перины и шелков.
Бои с остатками войска нелюдей продолжались до середины вчерашнего дня. Горожане не отступили, как в прошлый раз, перед рассветом, пока темно; все держались до конца.
Еще до того, как упал последний боец, стало ясно, что потери в войске людей огромны. Самый большой урон враг нанес фанатикам, которых вел в бой Лютор Гусс. Из сотен их остались десятки. Выживших, кажется, это нимало не смутило. Все с тем же жутковатым неиссякающим пылом они принялись за долгую и трудную работу: перетаскивали тела убитых в огромные груды, чтобы потом сжечь.
Бойцы ополчения, измученные затяжной дракой с нежитью за городскими стенами, быстро решили, что фанатичные психи гораздо лучше справятся с этим неблагодарным делом. Они пошли назад в город, и Мила с ними. Она до смерти устала, прихрамывала и почти ничего не чувствовала, разве что смутное облегчение от того, что все закончилось. Люди принялись было вяло убирать мусор со стен и улиц, но эти попытки быстро сошли на нет, и горожане расползлись по домам, а кто и по питейным заведениям. Староста Трайхер им совсем не препятствовал — когда Мила видела его в последний раз, он как раз держал путь туда же.
Саму ее переполняла решимость не ложиться отдыхать до возвращения Гусса. Наверное, целый час Мила стояла, прислонившись к стене домика, где собралась устроиться, и ждала, что Гусс вот-вот войдет в ворота. Но он, наверное, остался на поле боя и, как всегда, совершал там долгие обряды над мертвыми и умирающими.
Потом глаза у Милы стали слипаться, и она доковыляла до койки, рухнула в кучу тряпья и уткнулась в него лицом, не обращая внимания на вонь. Она с наслаждением провалилась в сон, как в пропасть.
И вот проснулась и даже не представляет себе, сколько времени прошло. Как же в горле пересохло и как чешутся глаза! Девушка тяжело поднялась, вперевалку дошла до двери и с силой ее распахнула.
На улице гулял прохладный ветерок, моросил дождик, но все равно показалось, что свет слишком яркий. Повсюду валялся мусор. Чуть поодаль возле захудалого домишки, который, она знала, приспособили под распивочную, в сточной канаве развалились двое. На крышах напротив расселись упитанные, солидные вороны.
Мила сделала шаг и чуть не споткнулась о мешок с костями, лежащий прямо у порога. Мешок зашевелился, и у него обнаружилась весьма неопрятная голова.
Это был Шлехт, и выглядел он еще хуже, чем раньше, — если только такое возможно. На лбу зияла уродливая рана с пожелтевшими краями и запекшейся до черноты серединой. Он выпростал из рукавов рубища тощие, как перья для письма, трясущиеся пальцы.
Разглядел Милу и сразу заулыбался, ввалившиеся щеки собрались складками.
— Женщина! — завопил он. — Очнись! Славь Зигмара!
От домика до центра города они пошли вместе. Солнце поднялось уже высоко, но из-за пелены облаков светило тускло. Лениво клубился дым от огромных костров, пахло горелой плотью.
На улицах тут и там лежали люди — кого одолела усталость, а кого опьянение. Да и у тех, кто еще держался на ногах, глаза смотрели в разные стороны. Все двигались медленно и неуверенно, и только немногие с грехом пополам узнавали Милу.
Она и думать забыла, что когда-то боялась больших городов. Люди в Эйзенахе оказались в общем такими же, как знакомые ей с детства жители Хельгага. Ну, одеты понаряднее, ну, ведут себя немного иначе. Но когда появлялись ходячие мертвецы, и те и другие орали от ужаса совершенно одинаково. Сейчас горожане выглядели как собственные неприкаянные тени. Видимо, никак не могли поверить, что долгий кошмар закончился. Гусс подарил им победу, на которую они перестали и надеяться, и потрясение от этого еще не прошло.
— Казалось бы, все должны радоваться, — пробурчала Мила, обходя обширную лужу помоев прямо посреди улицы. — И почему они не радуются?
Шлехт не реагировал. Он шагал рядом с девушкой и вид имел совершенно счастливый, он то бормотал под нос, то осенял себя знаком кометы, то вдруг выкрикивал имя Зигмара. Все это он делал наобум, без всякого смысла, но, кажется, это его искренне радовало. Мила только сейчас заметила, что его одежда перепачкана невероятным количеством крови. Кое-где она проступала так обильно, что казалось, будто Шлехта в нее окунали.
Они вышли на центральную площадь и приблизились к дому старосты. Здание стояло обшарпанное — не то что в день, когда они его впервые увидели. Большая часть убранства пропала. Наверху торчал кое-как обтесанный флагшток. Возле пустого дверного проема подпирали стену несколько мужчин с кружками в руках.