Герои Империи (сборник), стр. 243
— Парень, сядь-ка, — распорядился Тайсс.
Староста подхватился с места, неожиданно проворно стал между Гуссом и занавесом.
— Не ходи туда, — попросил он и обреченно уставился на послушника расширившимися глазами.
Лютор оттолкнул хозяина и рванул занавес. Тот треснул пополам.
Открылось пространство такого же размера, как то, где они все сидели. Пол был усыпан заплесневевшей, гнилой соломой. В дальнем углу кучей валялись грязные простыни. Воняло еще хуже, чем от здешних кушаний, — это был острый, тошнотворный запах смертельной болезни. На Гусса потрясенно уставились две заплаканные женщины. Между ними лежала девушка не старше семнадцати. Она обливалась потом, корчилась на соломенной подстилке, светлые спутанные волосы вымокли. Лицо в красных пятнах румянца будто светилось в полутьме, как уголек под пеплом.
Тайсс поднялся и подошел, хромая.
— Черная горячка? — спросил он женщин. Те закивали и испуганно отодвинулись.
Гусс шагнул к больной. И застыл, очарованный. Хоть и в смертельной лихорадке, но это было самое красивое лицо на свете. Прекраснее он в жизни не видел. Лицо измученного ангела.
Внутри его глаз вспыхнул огонь боли — признак того, что Зигмар благоволит ему. В пальцах забегали мурашки, и он крепко сжал кулаки.
— Она выживет? — спросил Гусс, не в силах оторваться от ангельского личика. Тайсс положил руку на его плечо, успокаивая.
— Это черная горячка, парень, и конец близок. Если бы оставалась хоть малейшая надежда, они бы привели ее ко мне.
Подошел и староста. Он смотрел на девушку застывшим взглядом, полным горечи.
У Гусса глаза горели от боли. Что-то нарастало внутри, закручивалось воронкой, набухало грозовой тучей.
— Она ведь еще не умерла, — сказал он и стряхнул с себя руку Тайсса. Стал перед ангелом на колени.
— Не прикасайся к ней, — хотел предупредить священник. — Горяч…
— Это ты не прикасайся ко мне! — взревел Гусс и яростно глянул на учителя. В нем внезапно всколыхнулся грозный гнев, жар и боль от глаз разбежались по всему телу — словно лихорадка, терзавшая ангела, перекинулась на него и затмила разум.
Тайсс, пораженный тем, как заговорил его послушник, в страхе отшатнулся. Гусс, не обращая более на него внимания, повернулся к ангелу.
Голова девушки металась из стороны в сторону, она стонала. Глаза были зажмурены, губы приоткрыты, испарина блестела, как россыпь крошечных жемчужин. Светлые подстриженные волосы прядями прилипли к мокрому лбу, в ямке между ключицами скопилось маленькое озерцо пота.
Лютору казалось, что он смотрит не на девушку, а на сияющий золотом святой образ, который по случайности бросили в этой юдоли скорби, да еще и втоптали в грязь.
Неистовый огонь, как живой, бушевал внутри Гусса. Он положил ладонь на лоб девушки, и руке стало горячо и больно, словно она потрогала пламя. Откуда-то издалека донесся голос Тайсса:
— Не смей! Нельзя!
Гусс крепко прижал руку к пылающему лбу страдалицы. Показалось, что от прикосновения кожа сейчас лопнет.
Он ощутил, как кровь течет по ее жилам. Почувствовал болезнь — она кипела и бурлила, словно вода на огне.
Затем, словно во сне, перед ним понеслась череда видений. Вот она еще здорова — у нее упругая и гладкая юная кожа, сияющие глаза, волосы треплет теплый ветерок. Вот она оглядывается через плечо и смеется чистым, ясным смехом, словно поймала ускользающее счастье. Ее сердце бьется сильно и ровно, она здорова, как молодой дубок.
И вдруг глубоко-глубоко, куда не дано заглянуть никому из смертных, он увидел ее душу. Дрожащий огонек в гибнущем храме тела. Пламя свечи на сквозняке, над разломом, разделяющим жизнь и смерть.
«Вернись».
Он сам не понял, как ему удалось с ней заговорить. Он ничего не имел, кроме внутреннего пламени, священного огня, и этот огонь помог его душе покинуть тело и прикоснуться к душе девушки.
И она откликнулась! Совсем одна среди тьмы, в бесконечном пространстве небытия, напуганная и потерянная, и все же она его услышала. То, что осталось от ее естества, отозвалось на его зов!
«Вернись, дочь моя».
Она приблизилась. Душа боролась с притяжением тьмы, сопротивлялась ужасной тяжести, которая тащила ее вниз. Вот она вынырнула…
Гусс снова увидел ее такой, как прежде, — ослепительно красивой, жизнерадостной, веселой.
«Вернись».
Она протянула хрупкую руку. Тонкие пальцы дрожали, ловили, нащупывали опору. Он хотел поймать их, но поймал только пустоту.
Она ускользала. Нахлынул страх. Он зашел слишком далеко, глубоко погрузился в колодец тьмы и сейчас сгинет вместе с ней.
«Не сдавайся! Вспомни, что ты живая! Сопротивляйся!»
Она сделала еще одно отчаянное усилие, но было поздно. Ангельское лицо показалось в последний раз, из глаз брызнули слезы. Она боялась.
Его сердце готово было разорваться от горя.
И вот ангельский образ потускнел. Душа уплыла, потерялась среди теней, развеялась, словно дым. Ее последний отголосок растаял в непроницаемой тьме, ушел далеко, туда, где его уже не достать.
Гусс неподвижно завис над бездной. Он тянул руку вслед исчезнувшей душе и бессмысленно хватал пустое темное пространство.
Огонь внутри него погас. У него не хватило сил. Он вздрогнул, оставшись в одиночестве в холодной пустоте, и почувствовал, что щеки у него мокрые. Это слезы. Он плачет. Раньше он никогда не плакал.
Ангел канул в бездну.
Откуда-то издалека, словно из-под воды, он услышал голос Тайсса. Старик то ли громко звал его, то ли что-то повторял нараспев. Голос звучал испуганно.
Гусс не прислушался. У него в голове звучали только слова, сказанные несколько дней назад.
«Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится».
«Я не потерплю неудач».
«Еще как потерпишь».
«Нет! Могущество Зигмара безгранично».
Холодный мир, где он только что побывал, показал ему, что это неправда. Ничто не безгранично, и есть пределы, за которые не дано выйти.
Лютор поднял к глазам руку — ту самую, которой он не смог поймать умирающую душу. Рука была мощная и крепкая, задубевшая, как старая шкура.
«Зачем Ты дал мне такие руки?»
Ответа не последовало, он услышал лишь эхо холодной бездны. И еще — разрывающий сердце отзвук последних рыданий ангельской души. Слез страха.
Еще один день они потратили, чтобы выйти из долины с ее противоположного, северо-восточного края. Мулы неохотно пробирались по размытым тропинкам, от сильного дождя с ветром шерсть их топорщилась, и они плохо слушались поводьев.
Тайсс так же ехал верхом, покачивался, плотно кутался от холода. Он все еще сердился и ни слова не проронил с тех пор, как они покинули Хнель. Гусс шагал впереди учителя, подставляя лицо дождевым каплям. Молот он без усилий нес на плече.
Остановились они, только когда поднялись на склон и впереди открылась широкая плоская равнина под низко нависшим небом. Угрюмое величие впечатляло.
— Ты же мог погибнуть, — наконец разомкнул уста Тайсс и неловко заерзал в седле. Он говорил так же резко, как и тем вечером, когда все случилось.
— Но ведь не погиб, — отвечал Гусс.
— Если бы ты был один, то так и случилось бы.
— Я был не один.
Гусс даже не повернулся к учителю, мрачно уставился на небо в тучах. С того мгновения, как он ушел из дома старосты, с его лица не сходило убитое выражение. Глаза провалились еще глубже, под ними залегли заметные тени.
— Ты не служитель Морра и не врачеватель, — продолжал Тайсс назидательно. — Ты способен прийти на выручку живущим, но не в силах гоняться за отлетевшими душами.
— Зачем же тогда мы нужны?
— Как зачем? — Священник, кажется, снова рассердился. — Мы даем надежду. Мы показываем, как оставаться сильными. Мы утешаем, когда никто другой не может утешить.
Лицо Гусса чуть разгладилось. Когда он печалился, то казался совсем юным и ранимым.
— Я ведь почти спас ее. — Его голос дрогнул. Тайсс посмотрел на послушника ласково.