Герои Империи (сборник), стр. 232

На охотника на ведьм наступала целая цепь зверолюдов. Эйхманн полез в карманы пальто и вытащил несколько маленьких шипастых шариков. Движением рыбака, забрасывающего сеть, он рассыпал их перед собой. Шарики кувыркались и подскакивали.

— Что это вы… — начал Гартнер, и тут первый из них сработал.

Разразилась целая серия взрывов, громких, как пушечные залпы. Унгоры повалились с ног, схватились за глаза, завопили. С десяток тварей рухнули и не поднялись, все в крови и непонятном порошке — он шипел и горел прямо на их шкуре. Один выполз, цепляясь за камни, из разноцветного дыма, его плоть на глазах растворялась и стекала с костей, как свернувшееся молоко. Тварь вперила взгляд, полный бесконечной муки, в Эйхманна и протянула к нему трясущуюся когтистую лапу, а потом ее глаза как-то по-дурацки лопнули и потекли по черепу вместе с оплывающей кожей.

— Будь осторожен, — предупредил Эйхманн Гартнера. — Нельзя предугадать, когда они взорвутся.

Он повернулся к остальному отряду и быстрыми жестами отдал несколько команд, как всегда в бою. Двенадцать бойцов оставили схватку и поспешили за командиром, а он уже шел сквозь оседающие облака пыли к дверному проему. Остальной отряд остался под командованием Удо прикрывать их тыл и перестроился в оборонительную позицию.

Дехер и Гартнер кинулись догонять охотника на ведьм, перепрыгивая через разлагающихся на глазах унгоров и зажимая рты от вонючего дыма.

— Что это у вас за штуки такие? — поинтересовался Гартнер, настигая Эйхманна у самой двери.

Охотник на ведьм не удостоил его ответом. Он нырнул в проем и перешел на бег, и чем лучше глаза начинали видеть в полумраке, тем быстрее он бежал по темному коридору. Тьма оказалась не совсем беспросветной — на камне мерцали слабые кроваво-красные отблески. Чем дальше, тем ярче становилось это свечение.

«Красное. Оно и должно быть красное».

Его люди не отставали. Он слышал, как топают их сапоги и погромыхивают на бегу доспехи. Ни один из них пока не дал слабины, и это обнадеживало; Удо их отлично натренировал, они хорошо собой владели.

Коридор оканчивался еще одной лестницей, тоже круто уходящей вниз. Оттуда и исходило красное мерцание. Оно плясало, как танцует пламя костра, становилось то ярче, то бледнее.

Эйхманн остановился на верхней ступеньке лестницы. Бойцы держались рядом. Он вытащил из-за пояса небольшую коробочку из розового дерева и со щелчком открыл ее.

Гартнер завороженно наблюдал за его действиями.

— Всем по команде зажмуриться и закрыть глаза руками, — распорядился Эйхманн, подкручивая медную ручку внутри механизма. Снизу, оттуда, где кончались ступеньки, долетали невнятные звуки. — Давайте!

По ступенькам уже скакали унгоры. Эйхманн захлопнул коробочку и швырнул вниз, она завертелась, плюясь искрами и отскакивая от топающих копыт, допрыгала до нижней ступеньки и распахнулась. Эйхманн отпрянул и закрыл глаза ладонями, и тотчас то же самое сделали Дехер и Гартнер.

Устройство полыхнуло яркой вспышкой белого света. Громкий, словно звук выстрела, хлопок заметался между стен. Даже через зажмуренные веки Эйхманн почувствовал, как резануло по глазам. Целое мгновение длился неистовый и яростный ад, словно все молнии с неба разом ударили в одно место. Наконец все погасло.

Эйхманн открыл глаза и поправил поля шляпы.

— За мной, — хладнокровно скомандовал он и посмотрел на унгоров, корчащихся в агонии у подножия лестницы. Остальные бойцы постепенно приходили в себя. Гартнер с усилием моргал слезящимися глазами. Эйхманн усмехнулся. — Что, не успел вовремя зажмуриться? — поинтересовался он, спускаясь по ступенькам.

— А вы и довольны, — пробурчал лесник, утирая слезы и тоже ступая на лестницу. Ухмылка сползла с лица Эйхманна.

— Еще как, — ответил он.

Лестница вела в большое помещение, утопленное глубоко в землю. Из пола поднимался целый лес низких каменных колонн. Наверное, когда-то здесь располагалось нечто вроде часовни или хранилища. На колоннах остались закрепленные железные стойки — в такие обычно вставляют горящие факелы, однако сейчас они торчали пустые.

Дальний конец длинного, ярдов в пятьдесят, зала терялся в красной дымке. Барабан рокотал за клубящейся в воздухе дымной взвесью, и от этого звука вибрировал каменный пол и дрожал слой пыли.

Стены покрывала какая-то гадость, липкая и блестящая. Отвратительный воздух полнился тяжелым запахом разложения вперемешку с другими миазмами. На железных цепях висели и крутились побелевшие от времени черепа животных с глазницами, словно наполненными маслом. На полу беспорядочными кучами валялись кости. Злобно жужжали над своей тошнотворной пищей потревоженные мухи. Стих барабанный бой и монотонное пение, вместо них теперь слышались полные страдания стоны из человеческих и нечеловеческих глоток.

На полу вповалку лежали унгоры, некоторые слабо подергивались. Из их глаз темными ручейками текла кровь. Там оказались не только зверолюды, но и люди, мужчины и женщины, — их тоже ослепило, они лежали в чем мать родила, перемазанные коричневой дрянью. На шеях болтались костяные подвески, на плечах — обрывки шкур. Посеревшая кожа пестрела вырезанными фигурами, кровь давно запеклась коркой.

— Рассредоточиться, — приказал Эйхманн и всмотрелся в шевелящиеся красные облака в дальнем конце зала, пытаясь понять, что за ними скрывается.

Его люди рассыпались веером по всему залу. Эйхманн вынул из-за пояса еще одно устройство из розового дерева — на сей раз последнее. Вокруг странно пахло. Сквозь вонь от пота, грязи и крови пробивался тонкий аромат. Похоже на благовония, только плохо очищенные от примесей.

Впереди что-то двигалось. Из огненно-красного тумана наползала огромная тень. Сначала показались три унгора; взрыв ослепил их, но они еще держались на ногах. Хромающей походкой они вышли вперед и принялись наугад, не видя, махать оружием.

Эйхманн бросил последнюю коробочку прямо перед собой, ровно на пути надвигающейся тени.

— Закрыть глаза! — снова скомандовал он, как только прибор распахнулся. Снова раздался грохот, полыхнула белая вспышка, на мгновение заполнила пространство резким светом. Глаза ощутили горячий толчок, хотя Эйхманн загораживал их руками в перчатках.

— Пресвятая мать Зигмара! — выругался Гартнер.

— Будь тверд в вере, — напомнил Эйхманн. Он уже открыл глаза и двинулся проверить, все ли его люди на местах. Его сапоги липли к полу, измазанному слизью, и оставляли на ней длинные полосы.

Гартнер не отставал — он держал меч перед собой обеими руками и тряс головой.

— Не делайте этого больше, а? — прошипел он, вглядываясь в полумрак перед собой.

— Успокойся.

Огромная тень все надвигалась. Наконец стал виден ее обладатель. В нем, ослепленном, как и унгоры, осталось куда больше жизни. Вдвое выше и втрое шире человека, он был покрыт густой косматой шерстью, на голове красовались две пары витых рогов. Тяжело топнули, лязгнули о камень четыре копыта. Громадные руки сжимали длинное копье с широким наконечником. С боков свисали жуткие трофеи — высохшие и сморщенные, как сушеные сливы, человеческие головы. Торс, весь в бугристых мускулах, обвивала увесистая заржавленная цепь.

По длинной морде, бородатой и в морщинах, как у старика, стекала кровь из опустевших глазниц. На лысом лбу криво сидел обтрепанный венок из высохших листьев, из уголков отвисших губ сочилось длинными струйками что-то коричневое.

Перед чудищем летело душное облако перегара, дополняя и без того невыносимую мешанину мерзких запахов. В зловонии, исходившем от зверя, перепутались и кислые винные пары, и скверные миазмы животного и человека.

— Кентигор. — Гартнер произнес это слово, как сплюнул.

У Эйхманна екнуло сердце.

Вслед за чудовищным кентавром приближались еще унгоры и даже люди. Они, покачиваясь, выходили из огненного облака и ощупывали глаза. Некоторые, похоже, еще что-то видели, и все тащили в дрожащих руках дрянное оружие. Они выглядели кошмарно: из множества мелких ран сочилась кровь, они шатались па ходу, словно оглушенные наркотиком, но при этом упорно ковыляли вперед.